Страница 55 из 79
— Ваше высочество, вы её выкупите, и через неделю в Петербурге будут говорить, что великий князь скупает карикатуры. И это будет смешнее самой карикатуры, и вот это уже не выкупишь.
— И что делать?
— Перепечатать.
Миша посмотрел на него.
— В нашем листке?
— В нашем. — Реутов сел на стул задом наперёд. — На первой стороне, крупно, целиком, с подписью «перепечатано из такого-то издания». И ни одного слова возражения. Ни строчки.
— Зачем?
— Затем, что она смешная, — сказал Реутов. — Смешное всё равно дойдёт, ваше высочество, его не остановишь. А если мы перепечатаем сами, то смеяться дальше будет не над чем. Смеются над тем, кто корчится.
Он подумал.
— И потом, слон-то не про вас.
— Как не про меня?
— Слон — это то, чего вы не видите, — сказал Реутов. — А художник его нарисовал и сам не знает, какого именно. Вот пусть читатель и думает. Он придумает своего слона, и слон у него выйдет пострашнее нашего.
Карикатуру перепечатали в номере от восьмого января, на первой стороне, во всю ширину.
Внизу мелким шрифтом стояло: «Перепечатано из „Осколков петербургской жизни“. Художник нам неизвестен».
Тираж этого номера разошёлся весь, и Ремизов допечатывал.
Заметку про печи Миша считал провалом до февраля.
В феврале Ольхин положил ему на стол ведомость.
— Присоединившиеся земства, — сказал он. — По той форме, которую утверждали год назад.
Миша посмотрел.
За весь прошлый год форму подписали три уездные управы. За декабрь и январь — семь.
— Семь?
— Семь, — сказал Ольхин. — И одно губернское собрание запросило образец формы, что бывает раз в пятилетие.
Он положил рядом четыре письма.
— Я обыкновенно не читаю сопроводительных, там пустое. Эти прочёл.
Три из четырёх были обыкновенные, с оборотами и с пожеланиями успеха.
Четвёртое было из Данковской уездной управы, от председателя, и написано было от руки.
«Милостивый государь, мы у себя в управе колебались с весны и, признаться, не хотели связываться, полагая, что дело кончится, как всегда кончается: приедут, спросят, напечатают о своих успехах и уедут.
Переменило нас декабрьское объявление ваше о печах.
Я его читал вслух на управе. У нас, милостивый государь, за двадцать два года службы моей никто ни разу не напечатал о себе того, что напечатали вы, и притом раньше, чем это напечатали бы враги.
Мы полагаем, что с людьми, которые сами объявляют о своей поломке, дело иметь можно».
Миша прочёл письмо дважды и отложил.
— Викентий Павлович.
— Да?
— Я в декабре три ночи не спал.
— Я знаю, — сказал Ольхин. — Прохор Саввич докладывал.
Ордынцев приехал двенадцатого февраля и попросил принять его не в канцелярии, а отдельно.
Он вошёл, сел и не стал двигать кресло, и Миша сразу понял, что дело серьёзное.
— Ваше высочество. В четверг я подаю государю записку.
— О чём?
— О вас, — сказал Ордынцев. — Точнее, об учреждении.
Он достал из бювара сложенные листы и положил на стол, не отдавая.
— Я вам обещал в мае прошлого года говорить прямо и заранее. Я это исполняю в последний раз, и потом уже будет поздно.
— Читайте.
— Я лучше отдам, вы прочтёте сами. Только сперва два слова, чтобы вы не подумали дурного.
Он сложил руки.
— Тут нет ни одного упрёка. Ни в воровстве, ни в дурном намерении, ни даже в легкомыслии. Я полтора года при вас и знаю, чего это стоило. Записка не о том, что вы делаете плохо. Записка о том, чем вы стали.
Он подвинул листы через стол.
Миша читал двадцать минут, и с каждой страницей ему делалось хуже, потому что всё было правдой.
Учреждение, заведённое в мае девяносто второго года как благотворительное общество под покровительством государыни, ныне действует в четырёх уездах трёх губерний. С ним состоят в постоянных сношениях одиннадцать уездных земских управ. Оборот его за минувший год — сто девять тысяч рублей, из коих казённых менее трети. Оно содержит канцелярию в шестнадцать человек, разъездных уполномоченных в губерниях, собственные образцы мер, поверяемые в Главной палате, и еженедельное печатное издание тиражом в две тысячи четыреста экземпляров, расходящееся по четырём губерниям.
Оно заключает договоры, назначает состязания, объявляет победителей и выдаёт авансы.
Оно не подчинено ни одному министерству.
Его счета не ревизует никто, кроме его собственного казначея.
Его решения не могут быть обжалованы никуда, ибо порядка обжалования не существует; на что уже указывал письменно поставщик учебного ведомства, и указывал справедливо.
Возглавляет его лицо пятнадцати лет от роду.
— Тут в конце, — сказал Миша.
— Читайте вслух, — сказал Ордынцев. — Мне будет легче.
Миша прочёл вслух:
— «Из вышеизложенного следует, что в течение неполных двух лет в империи возникло учреждение с собственными средствами, собственной печатью, собственными мерами и собственными людьми в губерниях, не входящее ни в одно ведомство и никому не подотчётное. Я не имею оснований полагать, что оно употребило сие во зло. Я имею основания полагать, что не существует способа это проверить».
Он положил лист.
Ордынцев смотрел мимо него, в окно.
— Я не прошу вас закрыть, — сказал он. — Я прошу государя вас проверить. По той самой процедуре, которой вы полтора года требуете от других.
Он поднялся.
— Если вы то, чем себя объявляете, вы это выдержите.