Страница 42 из 79
— Как не трогают? — не понял Кожухов. — Это ж пропадёт зря.
— Это и есть работа, — сказал Докучаев. — Без неё вся посадка ничего не стоит. Через десять лет вы мне скажете, что на посаженной полосе урожай хорош. А я вас спрошу: по сравнению с чем? С прошлым годом? Так прошлый год был другой. С соседним уездом? Так там дожди другие. Мне нужна та же земля, тот же склон, тот же год и та же погода — и разница только в том, посажено или нет.
Второе: измерения ведут не работники Кожухова, а два человека Экспедиции, живущие на месте, и записи их принадлежат не Кожухову.
Третье было хуже всего.
— Показывать, — сказал Миша. — Дважды в год, в назначенные дни, на участок пускают всякого, кто придёт. Крестьян окрестных деревень — прежде всех.
Кожухов побагровел.
— Ко мне? В имение? Мужиков?
— На участок, — сказал Миша. — Не в дом.
— Ваше высочество, вы, простите, деревни не знаете. Пустишь одного — придут сто. Потопчут, поломают, растащат жерди.
— Ардалион Ипатьевич, если через десять лет окажется, что ваша полоса держит воду, а соседняя нет, — кто это должен увидеть?
— Учёные и увидят. Напечатают.
— Печатное они не прочтут, — сказал Миша. — А поле увидят. И через год начнут сажать сами, на своих десятинах, без всяких денег, потому что своими глазами. Ради этого всё и затевается. Иначе я оплачиваю вам полторы версты дубков и красивый отчёт, а этого добра в России и без меня достаточно.
Кожухов уехал думать и через месяц согласился, выторговав, чтобы дни показа назначались не в страду.
В Бобровский уезд поехали в конце мая, когда земля просохла настолько, чтобы копать.
Копали двое: студенты-практиканты, оба лет по двадцати трёх, оба в холщовых рубахах, оба к полудню чёрные до пояса. Одного звали Мошков, другого Ерёмин, и они за четыре часа выбросили из земли два аккуратных ямника в сажень глубиной.
Первый — на кожуховском поле, которое пахали лет сорок.
Второй — в двадцати саженях, у старой межи под курганом, где не пахали никогда, потому что курган считался нечистым местом и его обходили.
— Смотрите, — сказал Докучаев.
Он сидел на корточках у первой ямы, свесив ноги внутрь, и был совершенно счастлив.
Стенка была срезана начисто, лопатой, и по ней сверху вниз шли слои. Чёрный, потом бурый, потом жёлтый, а под ними что-то плотное и светлое.
— Чернозём, — сказал Докучаев, ведя ладонью. — Вот тут кончается. Меряйте.
Миша померил складным аршином. Одиннадцать вершков.
Вторую яму мерили молча.
Восемнадцать.
— Семь вершков, — сказал Докучаев. — За сорок лет. Это не смыло дождём, ваше высочество, это сдулось и сгорело. Распахали, оставили голым, ветер сверху, солнце сверху, снег зимой не держится, потому что задерживать нечем.
Он взял из первой ямы горсть и растёр в пальцах. Земля рассыпалась в пыль.
— А теперь эту.
Из второй ямы земля не рассыпалась. Она распалась на мелкие крупинки, каждая величиной с просо, и Миша, повертев их, вдруг понял, что между этими крупинками есть пустоты, а в первой горсти пустот не было никаких.
— Мошков, воды.
Мошков принёс два ведра.
Докучаев вылил первое на нетронутую землю у кургана. Вода ушла — не вся сразу, но ушла, оставив тёмное пятно.
— Считайте.
Миша считал вслух. На сорок втором вода кончилась.
Второе ведро вылили на кожуховскую пашню, шагах в двадцати.
Вода легла лужей. Полежала. Двинулась вбок, нашла борозду и пошла по борозде вниз, к оврагу, унося муть.
— Считайте.
Миша досчитал до двухсот и бросил.
— Вот и весь мой доклад, — сказал Докучаев, поднимаясь и отряхивая колени. — Дождь один и тот же. Земля одна и та же была двести лет назад. На одной он остаётся, на другой уходит в овраг. И в июле, когда сушь, у одного в корнях вода, а у другого нет.
Миша смотрел на лужу.
— Василий Васильевич. Вот это и надо показывать.
— Что «это»?
— Два ведра и часы, — сказал Миша. — Не посадки. Посадки будут через двенадцать лет, и мужик их не дождётся. А два ведра можно показать сегодня, и понимает всякий, у кого есть глаза.
Докучаев остановился.
— Мужику не надо объяснять, что такое структура почвы, — сказал Миша. — Ему надо один раз увидеть, что на одной земле ведро уходит за минуту, а на другой стоит и течёт в овраг. Дальше он сам придумает вопрос, а мы на него ответим.
— На это, — сказал Докучаев медленно, — я двадцать лет пишу книги.
— Книги пусть остаются. Только на показ возите вёдра.
Мошкову и Ерёмину платили по сорок рублей в месяц на время работ, то есть с мая по октябрь, а зимой не платили ничего, потому что зимой не копают.
Миша узнал это к вечеру, случайно, и полчаса не мог понять, почему при этом кто-то вообще идёт в почвоведы.
— А никто и не идёт, — сказал Докучаев. — Эти двое пойдут в акциз.
— Куда?
— В акциз или на сахарный завод химиками. Там сто рублей и круглый год. — Он пожал плечами. — Ерёмин, кажется, останется, у него отец учитель, он к бедности привык. А Мошков уйдёт, и я его не осужу.
Миша достал книжечку.
Он записал туда одну строку, и строка эта в точности повторяла то, что он записал в феврале в Сычёвке, в холодной комнате за перегородкой, только со сменой одного слова.
Школ шестьдесят одна, учителей семьдесят четыре, недостаёт сорока восьми.
Участков три, наблюдателей нет вовсе, а те, что есть, уйдут в акциз.
— Василий Васильевич, — сказал он. — Сколько стоит выучить одного?
— Четыре года и рублей триста в год, — сказал Докучаев. — Считая, что он и так студент.
— А чтобы он остался?
— А чтобы он остался, — сказал Докучаев, — надо платить ему зимой.
— Всего три? — спросил Бремзе.
— Три участка. Каменная Степь, Деркульский и один при Кожухове.
— И на сколько лет вы намерены обязаться?
— На двадцать пять.
Бремзе положил перо.
— Ваше высочество, — сказал он. — Попечительство существует полгода.
— Я знаю.
— Оно существует по высочайшему соизволению, — сказал Ольхин от окна.
Он присутствовал молча уже сорок минут и до сих пор не сказал ничего, что было для него много.
— То есть оно может быть закрыто отношением того же министерства, которым учреждено. В один день, без объяснения. — Ольхин повернулся. — Ваше высочество, вы сейчас намерены обещать человеку двадцать пять лет содержания от лица учреждения, которое не может обещать себе двух.