Рыжий

— В таком случае нам определенно нужно взять у тебя автограф прямо сейчас, пока ты окончательно не зазвездился и не начал захватывать мир, — глубокомысленно кивнул его близнец, после чего они оба поднялись с кровати, смахнув невидимые пылинки со своих помятых футболок.

Уже у самой двери один из них обернулся и, лукаво подмигнув, произнес:

— Но всё же запомни, наш дорогой, новоиспеченный коварный братец: сегодня мы получили от матушки поистине эпических звездюлей. И хотя формально это произошло не совсем по твоей вине, инициатором и катализатором процесса выступил именно ты. Однако, поскольку мы великодушны и почти тебя не виним, суровых физических наказаний не последует.

— Вместо этого, — плавно перехватил мысль второй, — однажды мы попросим твоего скромного участия в одном крайне выгодном, а главное, невероятно веселом деле. И участие это будет носить исключительно добровольно-принудительный характер. Ну а пока — спокойной ночи, наш милый, коварный гений.

Они одновременно ухмыльнулись и, развернувшись, покинули комнату, прикрыв за собой дверь и оставив меня наедине с моими мыслями.

На следующий день я проснулся довольно поздно: солнце уже высоко стояло над «Норой», и сквозь мутное окошко чердака щедро лился теплый свет; удивительно, но меня никто не стал будить и не кричал снизу, требуя немедленно спуститься к завтраку. Ни вездесущие близнецы, ни мама, ни даже Джинни не нарушали моего покоя, и это было настолько непривычно, что я несколько секунд просто лежал, недоверчиво прислушиваясь к царящей в доме тишине.

Встав с кровати, я неспешно оделся, привел себя в порядок и, мельком оценив свое отражение, пришел к выводу, что с растительностью на голове нужно срочно что-то решать: то торчащее во все возможные стороны рыжее недоразумение, подозрительно напоминающее последствия локального взрыва на макаронной фабрике или покинутое гнездо сумасшедшей птицы, не устраивало меня от слова совсем. С этим первобытным хаосом определенно следовало поработать, вооружившись расческой, а в идеале — еще и садовыми ножницами, потому что появляться на людях в образе одуванчика, пережившего ураган, я категорически не планировал.

Оставив решение парикмахерских проблем на потом, я спустился вниз и обнаружил, что на кухне было почти пусто: только мама привычно хлопотала у плиты, ловко помешивая что-то булькающее в большом котле и одновременно нарезая свежие овощи. Услышав скрип половиц, она обернулась, и её уставшее лицо тут же осветилось теплой, искренней улыбкой.

— Доброе утро, дорогой, — произнесла она, на ходу вытирая руки о фартук. Подойдя чуть ближе, Молли внимательно, с тревогой вгляделась в мое лицо и мягко поинтересовалась: — Как ты себя чувствуешь? Всё хорошо?

— Да, всё отлично, — успокаивающе кивнул я. — Головная боль полностью прошла. Видимо, хороший, продолжительный сон всё же пошёл мне на пользу, так что не стоит волноваться.

— Я специально не стала тебя сегодня будить, — с явным облегчением вздохнула она, убирая со стола лишнюю посуду. — Вчера ты выглядел каким-то бледным и измученным, вот я и решила дать тебе возможность как следует отоспаться. А теперь давай, садись. Я приготовила сэндвичи с ветчиной и сыром — перекуси пока ими, а я тем временем закончу с полноценным обедом. Артур вот-вот должен привезти Гарри и Гермиону, они уже должны быть в пути.

Я послушно опустился на стул, и передо мной тут же материализовалась внушительная тарелка с аппетитными бутербродами и большая кружка горячего, ароматного чая.

— Спасибо, выглядит просто замечательно, — искренне поблагодарил я, с удовольствием беря один сэндвич. — А где Джинни и близнецы? Обычно в такое время они уже вовсю носятся по дому и занимаются чем-нибудь… исключительно полезным.

Молли лишь понимающе усмехнулась, возвращаясь к своему кипящему котлу.

— Джинни увязалась вместе с отцом забирать Гарри и Гермиону, так что они приедут все вместе. А Фред с Джорджем с самого утра утащили какие-то тяжелые коробки и закрылись в папином сарае. Сказали, что им нужно срочно подготовить какой-то важный школьный проект до начала учебного года.

Сделав большой глоток обжигающего чая, я мысленно хмыкнул, сильно усомнившись в их внезапно проснувшейся тяге к образованию. Зная этих двух неутомимых энтузиастов, я был абсолютно уверен, что их так называемый «школьный проект» имеет к учебе ровно такое же отношение, как я — к балету, и на деле представляет собой очередной взрывоопасный, смертельно рискованный розыгрыш, способный в лучшем случае лишить кого-нибудь бровей, а в худшем — разнести половину отцовского сарая на мелкие щепки.

Делая очередной глоток чая, я погрузился в размышления о скором приезде своих лучших друзей, которых мне, по сути, предстояло увидеть в первый раз в жизни, несмотря на то что память оригинального Рона я унаследовал целиком и полностью. И всё же легкое беспокойство настойчиво скреблось где-то на задворках сознания. Ведь если уж эти, казалось бы, минимальные изменения в моем поведении мгновенно отметила семья, которая за последние годы видела меня лишь на коротких каникулах, то что тогда смогут разглядеть люди, проводившие со мной бок о бок практически каждый день?

Особенно если учесть, что ровно половину этого неразлучного дуэта составляет одна слегка навязчивая, вечно взлохмаченная, но при этом пугающе умная и дотошная ведьма по имени Гермиона. От ее сканирующего взгляда, маниакальной тяги к анализу и привычки искать логическое объяснение любой мелочи не укрылась бы и неправильно лежащая пылинка, не говоря уже о подмене личности лучшего друга.

Утешало в этой потенциально катастрофической ситуации лишь одно: навыками чтения мыслей ни мисс Грейнджер, ни тем более мистер Поттер к своим шестнадцати годам, к моему огромному счастью, не овладели. А значит, напрямую в мою черепную коробку они не залезут, и все внешние несостыковки в реакциях можно будет смело списать на пресловутый переходный возраст, внезапный скачок роста и тот факт, что Рон за лето просто возмужал или, страшно сказать, поумнел.