Страница 91 из 128
У меня всё по-старому. Сад не поливают, груша стоит. Гаспар считает и вздыхает, Ренье ходит и молчит, Бренн, надеюсь, при тебе и на своём месте.
Ешь. Спи, если получится. Учись у Коррина, пока он рядом, — потом будет некогда.
Если придётся уходить — не ко мне и не в замок. В Эшкорн, к Марре. Бренн знает. Это не совет.
Твой отец».
Римма прочитала его дважды. Потом ещё раз.
Ни слова о том, сколько у него людей. Ни слова про Айронвейл, про Карвест, про руду. Ни слова о том, чего он боится.
Он пишет про грушу.
— Дядя, — сказала она. — Почему он ничего не пишет?
— Потому что письма читают, — сказал Ратмир.
Он взял со стола лист, повернул к свету и показал ей край — там, где печать легла на сгиб.
— Видишь? Воск сидит на бумаге криво, а оттиск чистый. Значит, ломали и лепили заново, и лепил человек умелый, но торопился. — Он положил письмо обратно. — Твой отец это знал, когда писал. Потому и груша.
Римма смотрела на кривой воск.
— А то, что в Эшкорн?
— А это он сказал тебе при всех, — сказал Ратмир. — Пусть читают. Пусть думают, что мы побежим в лес. — Он усмехнулся невесело. — Или пусть думают, что мы хотим, чтобы они так думали. Тут, племянница, дальше второго слоя лезть не советую, голова заболит.
Она свернула письмо и держала его в руках.
— Долго шло?
Ратмир помолчал.
— Одиннадцать дней, — сказал он. — От поместья до Солдара два.
Она подняла глаза.
— Первого гонца завернули на тракте, — сказал Ратмир ровно. — Забрали сумку, самого отпустили. Второго нашли под Ирной. Этот — третий. Он ехал не по тракту, а кругом, через земли Баронов, оттого и одиннадцать дней. — Он смотрел на неё, не смягчая ничего. — Я говорю тебе это, потому что ты не дура и всё равно спросишь, а врать тебе я не собираюсь. За эту грушу и за этот сад заплатили одним человеком, а может, и двумя.
В комнате было тихо. Внизу, во дворе, кто-то тащил ведро, и дужка мерно постукивала о край.
Римма положила письмо на стол и разгладила его ладонью — здоровой; раненую она по-прежнему берегла.
Двадцать шесть слов о груше.
Люди везли их одиннадцать дней в объезд и, может быть, из-за них умерли.
А я вчера вечером выпила два кубка и жалела себя.
Она поймала эту мысль и не отпустила, и мысль поворачивалась в ней медленно и неудобно, как поворачивается кость в неправильно сросшемся суставе.
— Дядя.
— Ну.
— Если я напишу ему — это тоже кто-то повезёт?
— Тоже, — сказал Ратмир.
— И его тоже могут…
— Могут.
Он не стал ничего добавлять. Он вообще редко добавлял.
Римма сидела и смотрела на письмо.
Значит, писать я буду только тогда, когда мне будет что сказать. Не «мне страшно». Не «я скучаю». Не «у меня ничего не выходит».
Что-то, за что не стыдно платить человеком.
Она встала.
— Спасибо, дядя.
— Не за что. — Ратмир поднялся тоже, придерживаясь за стол; колени у него скрипели, как рассохшаяся дверь. — Ты ешь-то?
— Ем.
— Ну-ну.
Она дошла до двери и уже взялась за ручку, когда он сказал ей в спину — буднично, без нажима, как говорят о погоде:
— И вот ещё. Ты пить брось.
Римма замерла.
— Я не…
— Племянница. — Ратмир даже не обернулся. — Я тридцать лет командую людьми, которые пьют. Я это по лицу читаю быстрее, чем по бумаге. — Он сложил письмо и сунул за отворот. — Я тебе не запрещаю и отцу не напишу. Я тебе одно скажу и больше не вернусь к этому.
— Что?
— Тот, кто спит с вина, просыпается не тогда, когда его будят, — сказал он. — А тебя однажды разбудят.
В ту ночь она к кувшину не пошла.
Лежала, обхватив колени, слушала, как за дверью ровно и неглубоко дышит Эда, и ждала — не сна, а той, седой, с красными глазами.
Седая пришла.
Всё было как всегда: кость, зеркало, пение без языка. Только на этот раз, когда старшая Римма подняла руку, Римма посмотрела не на неё.
Она посмотрела под ноги.
Пол был зеркальный, и в нём отражался не потолок. В нём отражалась ночь, и в ночи горел огонь — не свеча, не факел: длинная неровная полоса огня, как горит стена или стог, и на фоне этого огня стояли люди с копьями, и копий было много, и они шли.
Это не мой сон, успела подумать Римма. Это не про меня.
Вороны закричали разборчиво, и она проснулась.
За окном был чёрный Солдар в белых точках фонарей, которые не гасли никогда.
Римма села на постели, обхватила колени и просидела так до серого света, и в этот раз ей не было страшно.
Ей было некогда бояться.
Она считала дни до того, как научится хоть чему-нибудь.