Страница 87 из 128
И слава богу. Хватит с меня умных стариков, объясняющих, что я ничего не понимаю. Мне и Радима хватает.
От Геллерта не было ни слова.
Вот это Виталию не нравилось.
Викель написал ему всё — под диктовку, ровным писарским почерком: гать, телеги, руду из Карвеста сверх нормы, холодное железо с клеймом, банду, кастеляна с семьёй в Балетори, двадцать восемь полос, которые Виталий отпустил. Письмо ушло с надёжным человеком две недели назад. И — тишина. Ни выговора, ни приказа, ни «молодец», ни «ты дурак». Ничего.
Либо не дошло. Либо дошло, и маркграф думает. Либо дошло, и маркграфу сейчас сильно не до меня. Все три варианта мне не нравятся.
Он гнал эту мысль. У него было чем занять голову.
Потому что был ещё один непорядок — тихий, свой, о котором он не мог рассказать никому, потому что рассказывать было нечего.
По ночам его дёргало.
Не каждую. Через одну, через две — среди сна что-то тянуло за грудину, изнутри, и он просыпался с колотящимся сердцем, а по руке от локтя ползла железная чешуя — сама, без причины, без врага. Он выходил во двор, обходил караулы, стоял, задрав голову к болотной темноте, и ждал, когда отпустит. Отпускало. Железо сползало обратно, оставляя кожу стылой. Тянуло всегда с одной стороны — за леса, за тракты, туда, куда уходила та нитка, о которой он старался не думать днём.
Римма. Что там у тебя.
Он не знал. И это было хуже всего — не знать, и чувствовать, что оно с каждой ночью хуже.
Радим первым сказал вслух то, что Виталий уже видел сам, но не хотел называть.
— Народу вокруг прибыло, господин.
— Где?
— По дворам. — Радим стоял, мял шапку. — Я тут всех знаю, пятнадцать лет мимо хожу. А нынче в дальних деревнях чужих больше обычного. По одному, по двое. Сидят у родни, вроде пришлые, а рожи не крестьянские. Руки чистые. Спят днём. — Он помолчал. — Не наши это, господин. И не купцы. Купец на виду, а эти по углам.
Соглядатаи. Или передовые. Или и то и другое. А может старому мерещится? Хотя он обычно во всем прав, и знает об этом мире больше моего.
— Много?
— Не считал, боялся считать явно. Но прибыло. И прибывает.
— Спасибо, Радим. Примечай дальше. Тихо.
Старик кивнул и ушёл, шаркая.
А через день пришли углежоги.
Их было двое — чёрные, прокопчённые до бровей мужики, что жгли уголь в лесу на самой кромке, там, где земля Крорна упиралась в мёртвые пустоши, а за пустошами начиналось Балетори. Они пришли пешком, робея, долго топтались у ворот, прежде чем их пустили, и говорили, глядя в землю.
— Видали, господин. В лесу. Отряд.
— Чей?
— А без гербов. — Старший угольщик пошевелил чёрными пальцами. — В том и дело, что без. Идут тихо, конные, при оружии, десятка полтора. Не наши. Мы схоронились, они мимо прошли, нас не приметили. — Он сглотнул. — С той стороны шли, господин. С балеторской. И туда же ушли. Мы уж думали — сказать, не сказать. Решили сказать.
— Правильно решили. — Виталий дал им по несколько медяков, и они долго не могли поверить, что за слова платят. — Ещё увидите — придёте. И молчите про это в деревне.
Они ушли, оглядываясь, зажав в кулаках медяки.
Балетори щупает границу. Без гербов — значит, если поймают, никто не признается. Пятнадцать конных туда, пятнадцать обратно. Разведка. Смотрят, где у меня тонко. А тонко у меня везде.
Хорн приехал в среду, к полудню, и приехал открыто.
Виталий увидел его со стены — одинокий всадник на хорошей лошади, неспешный, в добротном, но неприметном платье, — и узнал сразу, хотя видел один раз, на телеге, в дне пути отсюда. Такие лица не забываются именно тем, что забываются: гладкое, вежливое, приятное и никакое.
— Пустить? — спросил Викель, оказавшийся рядом. Он тоже узнал. Рука у Викеля лежала на рукояти, спокойно, без нажима, но лежала.
— Пустить, — сказал Виталий. — Он один. И он не за тем приехал, чтоб драться.
— А за чем?
— Вот сейчас и узнаем.
Хорна впустили. Он спешился во дворе, огляделся — на знамя, на залатанную стену, на мужиков, на лебёдку, — и на его никаком лице проступило что-то вроде одобрения.
— А вы устроились, барон, — сказал он приветливо. — Честно скажу, не ждал. Ставил на то, что вы тут либо запьёте, либо сбежите. А вы стену подняли и торг завели. — Он покивал. — Похвально.
— Хорн, ты не похвалу разносить приехал, — сказал Виталий. — Говори.
— И к делу вы перешли быстро. — Хорн улыбнулся. — Хорошо.
Они говорили в башне, вдвоём, — то есть втроём, потому что Викель встал у двери и никуда не собирался. Хорн на это только глянул, усмехнулся и не возразил.
— Барон Кресвел собирает солдат, — сказал он, садясь. — Скоро выступит. И пойдёт он, барон, сюда, к вам.
Виталий не сел. Стоял у стола, смотрел на гостя.
— Кресвел, — повторил он. — Оплакал сынка и решил отомстить?
— Тот самый. Молвен Кресвел. — Хорн развёл руками. — У человека к вам, барон, личное. Кровное. Такие идут не за землёй — за головой. Но вы не думайте, что дело только в мести. Мести дали ход. Ему шепнули, приплатили, придали людей — и отпустили с поводка. Формально он идёт «взять преступника, убившего благородного», — вас то есть. По закону. А по делу — с него начинается война, и начнут её с вас, потому что вы — самый мелкий, самый новый и самый одинокий камешек в стене Торнео. Выбьют вас — стена посыплется красиво.
— Кто дал ход?
— Айронвейл. — Хорн сказал это без нажима, как говорят очевидное. — За Айронвейлом — те, кому вашего маркграфа надо стереть. Имён я называть не стану, барон, вы всё равно их пока не знаете, а знали бы — не спали бы вовсе.
Что за опасный тёмный лорд? Даже я знаю что за всем стоит Злободан.
— Дальше, — сказал Виталий.