Страница 80 из 128
Викель молчал первые две мили. Виталий ждал. Он знал, что скажет рыцарь, — знал даже, какими словами, — и всё равно ждал, потому что услышать это было надо.
— Барон.
— Ну.
— Вы только что пустили контрабанду герцога через границу маркграфа, — сказал Викель ровно. — Своими руками. При свидетелях. И взяли за это плату.
— Взял.
— Кузнецом.
— Кузнецом.
Викель повернул к нему голову. В темноте лица было не разобрать — пятно и блеск глаз.
— Я пятнадцать лет служу Торнео, — сказал он. — Я за него убивал. Мне не важно, чем вам заплатили — золотом или жёрновом. Мне важно, что телега пройдёт. И в этой телеге поедет железо, которым будут убивать людей, рядом с которыми я вырос.
Вот. Вот оно. И он прав, как был прав усатый. У них тут все правы, куда ни плюнь.
Виталий помолчал.
— Скажи мне одну вещь, — сказал он. — Если бы я встал и сказал им «нет» — что было бы?
— Вас бы отпустили. Как отпустили.
— А телеги?
Викель не ответил.
— Телеги шли пятнадцать лет, — сказал Виталий. — Пятнадцать. При кастеляне, которого маркграф трижды вызывал и трижды не дождался. Через ворота, которые не закрываются. По гати, о которой в поместье никто не знает, — я, Викель, три дня назад впервые услышал, что такая гать вообще есть.
Он поднял руку и загнул палец. Получилось похоже на Геллерта, и он снова себя на этом поймал.
— Я знаю, откуда идёт руда. Из Карвеста. Купеческими обозами, с бумагами и печатями. Вдвое сверх нормы, которую поставил сам маркграф.
Второй палец.
— Я знаю, что вместе с рудой уходит холодное железо. То самое, из которого Торнео кует оружие для войны. Уходит к тому, против кого эту войну и готовят.
Третий.
— Я знаю, что этим заняты бывшие солдаты Кураля и что за ними стоит кто-то, у кого не свои деньги и кто умеет платить магами. И знаю, что того же кастеляна держали не золотом, а тем, что его дочь и внуки в Балетори живут в доме, а не под забором.
Он опустил руку.
— Всё это я узнал за три дня, Викель. Сидя в дырявой крепости. Потому что я не сказал им «нет», а сел и стал слушать.
Викель молчал.
— Закрыть границу я не могу — нечем. А если бы и закрыл, они нашли бы другую. Нашли бы за месяц, и это была бы чужая земля, и я не знал бы ни телег, ни гати, ни имён. — Виталий смотрел вперёд, в темноту. — А так телеги пойдут через мои ворота. И я буду считать. Каждую. И записывать, что в ней, откуда и куда.
— Это называется измена, барон.
— Это называется контрольная закупка, — сказал Виталий.
— Что?
Ну да. Откуда бы.
— Это когда ты покупаешь у вора краденое, — сказал Виталий, — не потому, что тебе нужно краденое, а потому, что тебе нужен вор. И берёшь ты его не тогда, когда тебе противно, а тогда, когда знаешь про него всё. Не раньше.
Викель долго ехал молча.
— А если вас возьмут раньше? — спросил он наконец. — Приедет человек маркграфа, откроет ваш подвал и найдёт там двадцать восемь полос холодного железа. И вы ему что скажете? Про закупку?
Ничего я ему не скажу. Он меня повесит.
— Поэтому ты сегодня же сядешь и напишешь Маркграфу, — сказал Виталий.
Викель повернул голову.
— Я?
— Ты. Я ему как рукав до известного места. — Виталий смотрел прямо перед собой. — Напишешь всё. Гать. Телеги. Руду из Карвеста сверх нормы. Холодное железо без клейма. Банду. Кастеляна и его семью в Балетори. Всадников Злободана, что гуляют со стороны Балетори и жгут углежогов на моей земле. Двадцать восемь полос в моём подвале — прямо так и напиши, числом. И что я их отпустил.
— И что вы просите взамен?
— Ничего не прошу. — Виталий пожал плечами. — Пусть решает. Он маркграф.
Викель ехал молча ещё с полмили.
— Хитро, — сказал он наконец, и в голосе не было ни одобрения, ни осуждения. — Согласится — вы под его рукой, и что бы ни нашли в подвале, вы уже всё сами написали. Не согласится — снимет вас, а телеги пойдут дальше, и это уже его забота, не ваша.
— Да.
— А если письмо перехватят по дороге?
Виталий не ответил.
Он смотрел на чёрную полосу болота слева от тракта и думал, что за три дня научился слишком многому и что ни одна из этих вещей ему не нравится.
Кузнец. Каменщик. Жёрнов. Рынок, на который однажды съедутся живые люди — купить соли, продать козу.
Деревня, в которой заработает мельница, и стена, которая перестанет быть дырой. Правда, с одной заложенной прорехой, про которую я теперь знаю и которую найду.
И телега с холодным железом, которая ночью пройдёт через мои ворота — к тем, кто этим железом будет убивать людей Геллерта. И, может быть, Викеля.
Ошим сегодня утром смотрел, как я вешаю двоих, и это была справедливость.
А это что?
Он не нашёл ответа и перестал искать.
Ладно. Записывать буду. И считать. Считать я умею.
Крепость встретила их огнём в двух бойницах и запахом дыма.
Виталий отдал коня, поднялся в башню, стянул сапоги и лёг, не раздеваясь. Тело гудело, спина сразу нашла ту же вмятину в тюфяке, что и прошлой ночью, и обиделась заново. Он думал, что не заснёт, и заснул сразу, как в яму упал.
Проснулся он от боли.
Руку от локтя до кисти сводило так, что он сел, задохнувшись, и в темноте не сразу понял, что происходит. Кожа на предплечье была холодной. Твёрдой.
Он поднёс руку к лицу и в слабом свете от щели в ставне увидел, как по ней — от локтя, вниз, к пальцам — ползёт железо. Медленно. Неровными пластинами, наползающими друг на друга. Оно шло само. Никто на него не нападал. В комнате было пусто и тихо, за окном лежали болота, и до ближайшего врага было двадцать миль.
— Погоди, — сказал Виталий вслух. — Что?
Оно приходит на угрозу. Всегда приходило. Архимаг так и сказал: смертельный страх — твой или её. Значит, где-то угроза. Мне ничего не грозит. Значит…
Он встал. Железо доползло до костяшек и остановилось, стылое, чужое. Он натянул рукав поверх, сунул ноги в сапоги и вышел.
Двор спал. Спал не мёртво — так спит место, где стоит караул: где-то храпели, где-то тлел костерок, лошадь в темноте переступала и вздыхала. На стене, там, где стена ещё была, горели два факела, и у каждого стоял человек. Он обошёл двор кругом. Тронул воротную слегу — держит. Заглянул к караульным: двое, не пьяные, при оружии, встали, когда он подошёл. Всё как надо.
Штатно. У меня всё штатно. Тогда почему тянет.