Страница 70 из 128
— Двадцать две серебряных. — Виталий тронул монеты пальцем. — Наёмнику платят серебряную в месяц. Значит, это два года жизни взрослого мужика с оружием. Приданое, за которое в вашей деревне посватается кто угодно, — и ты сам будешь выбирать, кто именно, и можешь отказать всем.
Он подождал.
— А если она не захочет замуж — купит что-нибудь, корова и жизнь без тебя, когда ты помрёшь. Ты умрешь, Ошим. Все умрут. А ей ещё лет сорок жить, дай бог.
Мужик долго молчал.
Потом протянул руку — и первым делом не сгрёб монеты, а зачем-то поправил их, сдвинул в ровную кучку, будто убирал за собой чужой стол.
— Спасибо, господин, — сказал он деревянным голосом.
— Не за что.
Вот это, кстати, чистая правда. Не за что.
Виталий смотрел на его руки — чёрные, с обломанными ногтями, аккуратно складывающие серебро, — и говорил себе, что сделал единственное, что было в его силах, и что это правильно.
Не помогало.
— Ошим.
— Да.
— Кто?
Мужик перестал двигаться.
Он сидел, положив ладони на монеты, и не поднимал глаз. Виталий не торопил. Он вдруг очень ясно понял, что сейчас произойдёт, и что назад дороги не будет ни у мужика, ни у него.
— Двое, — сказал Ошим.
— Имена.
— Тесак. Лысый такой, бровь рассечена. — Ошим сглотнул. — И Щур. Молодой, тихий. Он у нас на свадьбах играл. На дудке.
На дудке.
— Точно они?
— Она сказала.
— Ты уверен?
Ошим поднял на него глаза, и в них было столько усталой ненависти, что Виталий отчётливо ощутил: если он сейчас скажет «я подумаю» — этот человек уйдёт, а через неделю в крепости найдут двоих с перерезанным горлом, и Ошима вздёрнут, и деревня будет молчать, потому что так тут всё и устроено пятнадцать лет.
— Уверен, — сказал Ошим.
Виталий встал и подошёл к окну.
За окном было чёрное болото. Ни огонька, ни звука.
Тесак. Здоровый, лысый, с рассечённой бровью. Он смотрел на меня с вызовом, единственный из пятнадцати. Я ещё подумал: вот этот, пожалуй, чего-то стоит.
И Щур. На дудке играл.
Я пообещал им жизнь. Всем. Вслух, при полутора десятках свидетелей.
Он стоял и ждал, что внутри поднимется ярость. Ярость была бы кстати. С яростью всё просто: она делает работу за тебя, а потом уходит, и ты просыпаешься утром и живёшь дальше.
Ярости не было. Была холодная, тошнотворная ясность.
— Завтра утром, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты придёшь. И приведёшь свою жену и дочь.
— Зачем, господин?
— Затем, что вы должны это видеть. — Виталий повернулся. — Я повешу насильников.
Ошим встал.
Он стоял и смотрел на барона, и лицо у него было не благодарное. Оно было такое, будто ему только что сказали, что зима наступит вовремя.
— Хорошо, — сказал он.
И ушёл.
— Слово-то вы им дали, барон.
Викель сидел на ступенях башни, вытянув ноги, и точил нож. Точил не потому, что нож затупился, — Виталий уже понял, что рыцарь делает это, когда думает.
— Дал, — сказал Виталий. — «Все останетесь живы. Все». Ты стоял рядом и слышал.
— Слышал. — Вжик. — И слышал, за что. За кастеляна. Вы им сказали: вынесете его сюда — не буду разбирать, кто из вас что делал при нём. Вы про службу говорили. Про недоимки, про воровство, про то, что они за него пятнадцать лет держали ворота.
— А это, по-твоему, не служба?
Викель посмотрел на него с искренним удивлением.
— Барон, а вы кастеляну кем девку записывать будете? В недоимку?
Виталий сел на ступень рядом.
Они уже знают. Конечно, знают. Ошим шёл сюда через весь двор.
— То есть слово я не нарушаю.
— Не нарушаете. — Вжик. — Слово вы дали на осаду, и осада кончилась. А это дело отдельное, и суд по нему отдельный, и они это понимают лучше вас. — Викель поднял нож, посмотрел на кромку против солнца. — Вон они стоят. Шушукаются. Как думаете, чего они ждут?
— Что я кого-то накажу.
— Что вы двоих повесите. — Викель убрал камень. — Они этих двоих не любят и за них не встанут. Они ждут, что вы сделаете то, что положено. И если вы не сделаете — вот тогда, барон, у вас будут неприятности.
Ну спасибо. Как всё просто.
— Просто, — сказал Виталий вслух.
— А что тут сложного?
Виталий не ответил.
Он смотрел на свою руку, лежащую на колене. Обычная рука. Мозоли от вожжей.
Сложно то, Викель, что я знаю, как это делается. Я это знаю с той стороны.
Родерик стоял против меня во дворе поместья, и у него был меч и вода, и он собирался меня убить, и я его убил. Мне потом было плохо, но я знал, за что. Он мог. Я мог. Кто быстрее.
А эти двое будут стоять связанные. И у них не будет ни ножа, ни воды, ни единого шанса, и мне не надо будет ничего делать руками. Мне надо будет только сказать слово. Одно слово, и другие люди сделают всё сами.
И вот я сижу тут третий час и не могу его сказать.
— Викель.
— Ну.
— Ты вешал когда-нибудь?
Рыцарь пожевал то, что вечно жевал за щекой.
— Вешал.
— И как?
— Плохо, — сказал Викель просто. — Это всегда плохо, барон. В бою хорошо, а в петлю плохо. — Он встал, спрятал нож. — Но если бы это было хорошо, вешали бы всех к ряду. А так вешают лиходеев.
Он спустился во двор и пошёл к сараю.
Виталий сидел на ступеньке, смотрел, как рыцарь идёт через двор — неторопливо, чуть вразвалку, — и думал о том, что утром этот человек хвалил его за то, что он никого не убил.
Даже сутки не продержался. Рекорд.
Двор просыпался. Кто-то гнал коз, кто-то таскал воду, у сарая стояла кучка гарнизонных — и все они, все до одного, время от времени коротко поглядывали в сторону башни. Ждали.