Страница 2 из 128
Набирал воду долго — горячую, почти до предела. Добавил пены, которую купил когда-то случайно, просто потому что лаванда на этикетке напомнила ему бабушкин огород в детстве, в деревне под Кировом. Пузырей поднялось много — белых, мелких, пахучих. Он опустил руку, проверил температуру, поморщился и отошёл подождать.
Когда вода чуть остыла до терпимой, он залез в ванну и закрыл глаза.
Хорошо.
Тихо было так, как бывает только в маленьких провинциальных квартирах поздно ночью — без машин, без соседей, без телевизора. Только вода, тепло и запах лаванды. Он чувствовал, как из плеч уходит что-то твёрдое — то, что копилось весь день, — и тело наконец вспоминает, что может просто лежать и ничего не делать.
Он уже почти задремал, когда услышал шёпот.
Сначала решил, что это соседи за стеной — там жил дед, который часто включал радио на ночь. Но звук был странный. Не слова — скорее что-то похожее на слова, на самой границе понимания, где уже не разобрать, говорит кто-то или просто кровь шумит в ушах. Виталий приоткрыл один глаз.
Ничего. Обычная ванная комната. Кафель, трещина в углу потолка, которую он давно собирался замазать. Полотенце на крючке. Его же одежда на стуле.
Он снова закрыл глаза.
Шёпот стал громче.
На этот раз Виталий сел. Сел резко, вода плеснула через край — он этого не заметил, потому что смотрел на стены. На стенах что-то происходило. Не сразу, не вдруг — постепенно, как когда долго смотришь на пятно и вдруг видишь в нём форму. Кафельные квадраты начали мерцать по краям, едва заметно, как будто подсвеченные изнутри чем-то синеватым. Пена в воде — та самая белая лавандовая пена — переливалась. Не как нефтяное пятно на луже, а как-то иначе, живее, будто каждый пузырь был отдельным источником цвета.
— Что за… — начал он вслух, и его голос прозвучал чужим в собственных ушах.
Шёпот навалился сразу и со всех сторон — стало понятно, что это не слова и не язык, который он знает, но в то же время что-то в нём понимал смысл, или чувствовал его краем сознания, как чувствуешь во сне, что тебя зовут, не слыша имени. Он попытался встать, упёрся руками в края ванны — и в следующий момент свет вспыхнул.
Не щёлкнул, не погас — вспыхнул, белый, плотный, без теней, без источника.
А потом его не стало.
Не темноты. Его — Виталия. Не стало ощущения ванны, воды, кафеля, квартиры.
Просто — не стало.
Первое, что он почувствовал: трава.
Не под руками — под всем телом сразу. Прохладная, чуть влажная, она колола лопатки и затылок, и это ощущение было настолько конкретным, настолько физическим, что Виталий несколько секунд просто лежал, не открывая глаз, и пытался понять, что происходит.
Я головой ударился?
Нет. Диван мягкий, и в квартире нет травы.
Я сплю.
Трава продолжала колоть, и над закрытыми веками чувствовалось что-то тёплое — солнце, — и пели птицы. Не одна птица, не радио с птицами — много птиц, на разные голоса, чуть хаотично, как это бывает только по-настоящему.
Он открыл глаза.
Небо было синим. Не таким, какое бывает над Кировской областью в мае — бледноватым, с вечной дымкой, — а другим: насыщенным, почти нереально чистым, без единого облака. Он долго смотрел в него, не шевелясь.
Потом сел.
Перед ним раскинулась долина — изумрудная, ярко-зелёная, какой не бывает нигде, где он жил. Холмы поднимались плавно к горизонту, поросшие лесом, тёмным и густым. Далеко — очень далеко, за холмами — угадывался силуэт: башни, стены, что-то большое, каменное. Над ним медленно трепетал флаг — слишком далеко, чтобы разобрать, что на нём, но Виталий видел, что флаг ему не знаком.
Он огляделся. Поляна. Деревья по краям. Никаких дорог, никаких строений рядом. Никаких людей.
И никакой ванны.
Окей, — подумал он почти спокойно, с той отстранённостью, которая иногда приходит в момент настоящего шока, когда мозг просто отказывается принимать происходящее всерьёз. — Окей. Значит, это вот так теперь.
Потом он посмотрел вниз.
На себя.
На голого себя, сидящего на траве посреди незнакомой поляны.
— Твою мать, — сказал он вслух. Тихо, почти вежливо.
Что-то в нём запустилось — то самое, что запускается, когда ситуация настолько абсурдна, что уже нет смысла паниковать. Он встал. Осмотрелся ещё раз — медленно, по кругу. Никого. Трава, деревья, небо, замок вдалеке. Ни одежды, ни сумки, ни телефона.
— Либо я умер, — произнёс он негромко, сам себе, — либо у меня что-то с головой. Или я всё ещё в ванне и тону.
Последнее казалось самым вероятным. Бывает же такое — человек теряет сознание в горячей воде, и мозг рисует что-то. Он читал про это. Или слышал. В общем, бывает. Наверное.
Он потрогал траву. Помял её в пальцах. Она пахла — чуть сладковато, немного смолой. Трава не пахнет в обычных снах, это он почему-то знал точно.
Значит, это не сон.
Значит, я умер.
Мысль легла в голову удивительно спокойно. Не ужас, не паника — просто констатация. Как будто что-то внутри уже знало и просто ждало, пока он сформулирует. Виталий сел обратно на траву, подтянул колени к груди и уставился в горизонт.
Двадцать один год. Самбо, работа, учёба. Областные через две недели. Диван, кружка чая, сериал. Ванна.
Вот и всё, что ли.
Он не успел додумать эту мысль — сзади послышались шаги. Лёгкие, быстрые, по траве. Виталий вскочил на ноги раньше, чем успел решить, нужно ли это делать.
Из леса вышла девушка.
Она двигалась плавно и осторожно, но при этом удивительно уверенно, словно кошка на охоте.
Она была на голову ниже Виталия, светлокожая, с обычной, приятной внешностью без той идеальной кукольности, которую любят рисовать в книгах. Изголодавшейся или измождённой она не выглядела — обычная девчонка, но с характером в лице: нос и губы тонкие, острые, а карие глаза смотрели прямо и цепко. Несколько влажных прядок тёмных волос выбились из толстой косы, нависали над лицом и липли к вспотевшему лбу.