Страница 126 из 128
Викель на коне. Живой.
За ними, поперёк седла, везли человека. Связанного.
Там, где утром стоял обоз Кресвела, никто не двигался. Дальше, к лесу, по полю бежали — врассыпную, без строя, бросая на бегу то, что тяжелее.
Виталий стоял на стене и держался за зубец, и это был первый раз за весь день, когда он позволил себе держаться.
Внизу драка кончалась сама.
Те, кто был внутри, ещё дрались, но дрались уже спиной к стене и вполсилы — так дерутся, когда ждут, что сейчас скажут что-нибудь важное.
Отряд подошёл под стены и встал.
Стало тихо. Не совсем: стонали раненые, трещало в яме, где-то в конюшне билась лошадь. Но людей стало тихо.
Хорн стянул чужую накидку через голову и бросил её на луку седла.
Виталий спустился и вышел в проём разбитых ворот.
Кресвела сняли с седла и поставили на ноги. Он стоял связанный, без шлема, выглядел так же озлобленно, возможно, из-за того что у него сегодня всё пошло не так, и он до последнего думал, что ещё победит.
— Молвен Кресвел, — сказал Хорн, будто представлял его.
Виталий кивнул.
Он обернулся к своему двору — к тем, кто ещё стоял, и к тем, кто сидел, и к чужим, прижатым к стене.
— Викель, — сказал он тихо. — У меня голос сел. Скажи за меня, у тебя громче.
— Что говорить?
Виталий сказал что.
Викель выпрямился в седле.
— Барон Молвен Кресвел проиграл битву и лишился войска! — заорал он так, что в конюшне шарахнулись кони. — Те из вас, кто ещё жив и хочет остаться живым! Сложить оружие! Снять броню! Выложить всё, что при вас есть из денег! И убираться! До рассвета за вами не пойдут — слово барона Крорна!
Тишина стояла ещё секунду.
Потом первый бросил меч.
Это оказалось заразнее, чем драка. Второй, третий, потом сразу десяток; звякало и стучало по всему двору. Кольчуги снимали через голову, неловко, помогая друг другу, и складывали в кучу. Шлемы катились.
Кошели отдавали последними и нехотя, и один парень стоял со своим в руке дольше всех, и на него смотрели, и он всё-таки бросил.
Уходили медленно, оглядываясь. За воротами, шагов через сто, кто-то побежал, и тогда побежали все.
Толпа безоружных мужиков без денег в мокрых землях, где стоит банда.
Я только что не помиловал их. Я их выпустил в болото голыми.
Половина из них через неделю будет грабить дороги, и грабить будет мои дороги.
Знаю. Всё равно — так дешевле, чем добивать их тут, потеряв ещё десяток своих.
Полтора десятка не ушли.
Они сделали всё, как велено: сложили оружие, сняли брони, выложили деньги. И остались стоять у стены, кучкой, глядя на Виталия.
Вперёд вышел один — коренастый, с рассечённой бровью.
— Господин барон.
— Ну.
— Мы наёмные, — сказал он. — Мы Кресвелу не присягали, мы у него в найме были, по третьему месяцу. Найм кончился сегодня.
— Кончился.
— Ты нас сегодня побил, — сказал коренастый. — Честно побил, при своих. Возьми к себе. Мы бы служили.
Двор молчал.
Час назад он лез в мой двор с топором. Сейчас просится на службу.
И это, кажется, здесь нормально. По их лицам — совершенно нормально.
— Викель, — сказал Виталий. — Так делается?
— Так делается, барон, — сказал Викель. — Наёмный не изменник. Он работник. У кого война, к тому и идёт.
— А верить им?
— Верить — нет. Брать — да. — Викель сплюнул. — Держать без оружия, кормить хуже, платить вовремя. Через полгода будет видно, кто из них человек, а кто мимо шёл.
Виталий посмотрел на коренастого.
— Оружие получите не сегодня. Кормить буду тем же, что ем сам, а ем я сегодня плохо. Платить буду с добычи, которую вы сами и принесли. Первый, кто уйдёт ночью, — уходит один; второго я догоню.
— Годится, — сказал коренастый.
— Радим!
— Тут я, барон.
— Запиши их. Всех, поимённо. С отцовским именем и откуда родом.
— А это зачем? — спросил коренастый.
— Затем, что человек с именем в списке — человек, — сказал Виталий. — А без списка ты мне никто, и я тебя забуду через неделю.
У меня сегодня много трупов у горловины, и я не знаю, как их звали. Больше — нет. Пусть Радим пишет всех: своих, деревенских, наёмных, мёртвых.
— Радим.
— Ну?
— Тех двоих у телег тоже запиши. И остальных. Спроси у кого-нибудь, кто знал.
Радим посмотрел на него и ничего не ответил, только сделал зарубку на дощечке — отдельно, с краю.
Оставался Кресвел.
— Его нужно везти к маркграфу, — сказал Хорн. — Или вернуть Айронвейлу за выкуп. За барона дадут хорошо, а вам сейчас нужны деньги, а не голова.
— Я знаю, сколько дадут.
— Тогда вы знаете и остальное. Пленного барона убивать — это уже не война, барон. Это то, за что вас будут судить не по бумаге, а по-настоящему.
Виталий посмотрел на Кресвела.
Кресвел смотрел на него в ответ. Не просил. Не ругался. Смотрел так, как смотрят на человека, с которым ещё не закончили.
Вот оно.
Я его отпущу за выкуп — он выкупится и придёт снова. Я его отвезу маркграфу — маркграф его разменяет через полгода, и он придёт снова. У него сын лежит в земле из-за меня, а я живу и правлю на его глазах.
Остальным я враг. Этому я кровный.
И там, дальше, у меня таких будет много. Столько, что если каждого отпускать за деньги, у меня к весне под стенами будет очередь.
Он повернулся так, чтобы его слышали все.
— Барон Молвен Кресвел пришёл с войском в мою землю, — сказал Виталий, и голос у него сел, но во дворе было тихо. — Он нанёс мне урон и оскорбление. И проиграл. Второй раз.
Никто не пошевелился.
— Найдётся ли среди моих людей человек, — сказал он, — который окажет мне услугу и обезглавит этого наглого выскочку?
Он не успел договорить последнее слово до конца.
Викель сошёл с седла, шагнул и рубанул на ходу, коротко, без замаха, как рубят ветку, мешающую пройти.
Голова упала в жижу у ворот.
— Слава барону Крорна! — заорал Викель, поднимая меч. — Слава господину!
И двор заорал.
Они орали и вскидывали руки — свои, деревенские, наёмные, которые час назад лезли через этот двор с оружием. Кто-то бил по щиту. Кто-то просто выл. Ждан, оказавшийся живым, стоял у колодца и орал громче всех, размахивая косой над головой, и коса чуть не задела соседа.
Виталий стоял в проёме своих разбитых ворот, весь в чужой крови, и слушал, как ему кричат «слава».