Страница 106 из 128
Глава 28 Именем короны
Римма
С отъезда Коррина она вела свой счёт — не мелом на доске, как Майза, а зарубками на обороте старой тетради, по одной в вечер, для себя одной. В тот день зарубок набралось двадцать одна.
Три недели. Три недели без него — и город совершенно не замечает, что архимага нет никогда. Столица живёт своей жизнью.
Магический совет столько без магистра не сидел никогда — обычно отъезд архимага укладывался в неделю, очень редко в две. Сейчас шла четвёртая. Куда и зачем уехал Коррин, Ратмир не говорил, а Римма не спрашивала — догадывалась, что ответ ей не понравится, — а советом на это время управляла магистра Велла, которую он оставил вместо себя.
Разница была не в том, кто сидит во главе стола: Велла вела дела тем же тоном, тем же порядком, теми же бумагами, что и Коррин. Разве что раз в несколько дней присылала кого-нибудь спросить, как госпожа Торнео себя чувствует, не болит ли рука, хорошо ли спит, — заботливо, ровно настолько, насколько заботлив бывает человек, для которого это часть должности, а не часть сердца.
Указ зачитали на площади перед ратушей в полдень, и к вечеру его знал весь город — не по бумаге, а по пересказам, а пересказ всегда хуже оригинала, потому что в него добавляют то, чего в бумаге не было, но что все и так подумали.
Римме принесли не пересказ. Ратмир прислал за ней раньше среды, и это само по себе было ответом на вопрос, который она ещё не задала.
— Читай, — сказал он серому, когда она вошла.
Серый читал по памяти, как всегда, и в этот раз память у него была особенно ровная — так читают то, что заучивали, зная, что переспросят трижды.
— «Божий суд, свершённый в землях маркграфства Воренн в исходе весны сего года между рыцарем Родериком Кресвелом и человеком, назвавшимся Виталием, признаётся недействительным и не имевшим законной силы. Означенный Виталий на день поединка не был дворянином — ни по рождению, ни по пожалованию, каковое пожалование воспоследовало лишь позднее, — простолюдин же стороной божьего суда быть не может, ибо суд сей есть право, данное лишь дворянину против дворянина, и не про него писан. Означенный простолюдин повинен в убийстве рыцаря Кресвела, свершённом обманом под видом законного поединка, каковым поединок этот не был и быть не мог. Короною повелевается: маркграфу Геллерту Торнео означенного простолюдина выдать для суда короны в Айронвейле в срок две недели от сего дня. Неисполнение почтётся укрывательством убийцы и неповиновением короне».
Серый замолчал.
Римма стояла и слушала, как в ушах становится тихо — так же тихо, как в зале Майзы после осыпавшейся крови, и это молчание в голове она уже начинала узнавать в лицо.
Простолюдин.
Не чудовище, не что-то противное божьей воле — просто счёт по бумагам. В миг, когда он вступился за меня, у него не было титула. Титул дали чуть позже, но закон Злободана считает иначе. Они охотно искали трещину в законе — и нашли её там, где искать проще всего: в дате.
— Отец ответил? — спросила она.
— Ответил, — сказал Ратмир. — Вчера же, не думая ночь. Отказал.
— Как отказал?
— Коротко. — Ратмир взял со стола лист — не тот, что читал серый, а свой, исписанный его собственной тяжёлой рукой, черновик или копию. — «Виталий принят в мой дом, наделён титулом и землёй по моему праву маркграфа, и суд над ним — моё дело, а не дело тех, кто судит по бумаге издалека, не видав ни человека, ни того, что он сделал, ни того, кто оскорбил мою дочь первым. Он мой вассал — что хочу, то с ним и ворочу, и никому в том отчёта не должен. А будут у барона Кресвела вопросы по закону и по праву — милости прошу задать их лично, у стен Крорна, или у меня в поместье а не через грамоты. Дурно воспитанный вассал — всегда след дурного сюзерена». Всё. Ни слова больше.
Отец никогда не пишет ни слова больше, когда пишет главное.
— Это война, — сказала Римма.
— Это война на бумаге, — сказал Ратмир. — Была она и до бумаги — кровью, на дорогах, гонцами. Бумага её просто назвала. — Он посмотрел на неё в упор. — Теперь садись. Дальше хуже.
Она села.
— Кресвел выступил, — сказал серый. — Не тайно. Открыто, с гербом, с трубачом впереди. Идёт не воевать маркграфство — идёт, как сказано в грамоте, арестовать беглого убийцу, засевшего в захваченном баронстве. По этой грамоте у него есть право войти в любые земли короны, включая ваши, и там, где право есть, войско не нужно скрывать.
— Крорн, — сказала Римма.
— Крорн, госпожа.
Они не объявляют войну дому Торнео. Они объявляют охоту на зверя, который случайно живёт в доме Торнео. И зверя можно брать голыми руками, при свидетелях, по закону, — а тем, кто зверя прячет, скажут потом, что нечего было прятать преступника.
Умно. По-настоящему умно. Так умно, что хочется кого-нибудь ударить.
— Сколько у него времени? — спросила она.
— По грамоте — две недели на выдачу. По факту — меньше. — Ратмир свернул свой лист и убрал в стол, аккуратно, будто от этого движения зависело, сбудется написанное или нет. — Кресвел не станет ждать две недели у ворот, вежливо постукивая. Он придёт, когда придёт, и объявит, что маркграф не выдал — стало быть, укрывает, стало быть, вход в баронство законен с оружием.
— Сколько дней у него до Крорна?
Ратмир не ответил сразу.
— Я не знаю точно, племянница. Меньше, чем нужно тебе, чтобы туда доехать с солдатами. Это я знаю точно.
Римма посмотрела на карту на стене — ту самую, которая врёт особенно там, где красиво нарисовано, — и в этот раз красиво были нарисованы горы у Кресвела, и Верендил зелёным пятном, и Крорн — маленький кружок у самого края бумаги, будто картограф торопился и дорисовал баронство последним, чтобы не оставлять край пустым.
Его повесят или зарубят на глазах у собственных людей. Законно. Со свидетелями. С трубачом. И напишут потом, что маркграф-изменник прятал чудовище, а корона восстановила порядок.
И я буду сидеть здесь, в четырёх днях пути, и учиться поднимать каплю.
— Пришлите людей, — сказала она. — Отряд. Хоть сколько-нибудь. Войско.
Ратмир помолчал, и в этом молчании ей послышался ответ раньше слов.
— Люди есть, — сказал он наконец. — Только не там, где тебе нужно. Основное войско отец собирает у замка и в окрестностях Солдара — здесь, племянница, эту войну решат не в Крорне, а в том, кто первым моргнёт перед короной. Ещё один большой отряд стоит у поместья, дома. И это всё, что у нас есть.