Страница 74 из 75
— До нови не продержимся, царь-батюшка. Уж не знаем, как детей прокормить. Стариков, старух с детишками посылаем «в кусочки»…
— Христорадничать?
— Нет, царь-батюшка, обычай такой — с соседями делиться, коли хлеб остался. Подашь ломтик на три куса, глядишь, и с тобой поделятся, когда нужда придет.
— А если нету запасов ни у кого в деревне?
— В соседние поедут.
— И в город?
— Не, в городе странники побираются.
— Неурожайным вышел год?
— На Смоленщине, говорят, куда хужее. Голод там. У нас-то хорошо хлеб родился, благодетель. А все одно не хватает. Везут хлеб мимо нас к немцу, оттого и дорог он. Нам не по карману.
Обступили, загомонили все разом:
— Травушки зеленой, весенней ждем не дождемся. Детишек подкормить.
— Грядет светопреставление!
— Как «чугунка» появилась, дрова в цене упятирились. Замерзаем!
— Скот пасти негде, все луга у барина.
— Волость сильно налегает!
— Имущество продают за недоимки…
Н-да, наболело у мужиков.
— А ну ша! — прикрикнул на нытиков «кавказец». — Нашел — молчи, потерял — молчи, увидал — молчи, услыхал — молчи.
Мужики попритихли.
— Пьете много? — показал я улыбкой, что не серчаю.
— Ну как не выпить в светлый праздник? — ответил за всех «азиатец». — Но отпетых пропойц средь нас отродясь не бывало. Святая, никольщина, покровщина, свадьбы, крестины, похороны — как не выпить? Но не больше.
— Фельдшеры есть? Помогают?
— Да на что они? Когда в армии служил, промеж нас так водилось: не дай тебе Бог в гошпиталь загреметь. Уморят! Виданное ль дело, лекарства глотать.
— А ну как болячка прихватит? Чем тебе аптека не угодила?
— Отлежусь! А не сподобит Господь, так то его воля. А лекарство… Толку с него, коли без наговора?
Мужики дружно закивали — не лечит, ежели без наговора. Наговор — всему голова.
— Ты же в армии, старик, отслужил. Отчего такое мракобесие? — не выдержав, вмешался цесаревич.
Отставной солдат потупился.
— Просвещение нужно, — пояснил я сыну. — Старое отмирает с большой неохотой. Здесь могли бы помочь земства, гласные к крестьянам ближе всех. Вы, как, мужики, в выборах участвуете?
«Кавказец» вдруг отмер.
— Баловство одно эти выборы! Только от работы нас отвлекают. Таскайся в волостное правление. А в сорока саженях кабак. Ясно, чем те выборы в земства заканчиваются. На тебе, ходи вверх ногами!
— А за кого голосуете?
— На кого волостной староста или писарь укажут, за тех и голосуем.
— Вот тебе, Саша, пример демократии, — обернулся я к своему «бычку». — Как была Россия при батюшке в руках двадцати пяти тысяч столоначальников, так и осталась. Только вывеска сменилась. Победоносцев тебя выборами пугал?
Саша кивнул.
— Опасается революционной агитации, — сказал цесаревич. — Боится, что они выберут не тех, кого надо.
— Эти мужики? — развел я руки. — Долдон, твой Победоносцев. Что он понимает в русской деревне?
В эту минуту Герздорф позвал меня к костру, закуска вот-вот должна быть готова.
Мне хотелось обсудить с Александром рассказанное мужиками, объяснить, в чем не прав его бывший учитель. Да пока не вышло. Скрывая злость, я вежливо поблагодарил крестьян за честные речи.
— Кто-то скачет, — Иванов хоть и колдовал над углями, вращая нанизанные на прутики кусочки очищенной от пленок и желчных протоков печенки, но бдительности не терял.
На поляну влетел всадник, замотанный в башлык. Осадил коня. Тот тяжело дышал боками, нервно перебирал ногами. От него повалил пар.
— Срочная телеграмма из Петербурга!
— Что там? — спросил я лениво, не желая отходить от костра.
— Страшный взрыв в городе! Многочисленные жертвы.
Веселые охотничьи байки и заливистый смех у импровизированного стола резко оборвались. Я пораженно замер. Приподнятое настроение как корова языком слизала.
Первое, о чем подумал — а что если раньше времени, из-за моего вмешательства, открыли динамитную мастерскую Кибальчича? И это не инсценировка, а реальная трагедия?
Тогда ниточки к подполью оборваны, расследование Судейкина может зайти в тупик, и теперь непонятно, откуда следует ждать удара.
Правда, есть вариант, что взрыв носит бытовой характер, но в это я особо не верил. Газовые баллоны еще в домах не появились.
Текст телеграммы ясности не внес. Пострадал дом № 5 на Тележной улице, принадлежащий купцу Пирогову, потомственному почетному гражданину. Уничтожен целый подъезд. Погибли или ранены более дюжины человек, включая прикомандированного в 1-му участку Александро-Невской части коллежского асессора Рейнгольдта, околоточного Зюзюкина, городовых, помощника пристава и дворника Мирона Сергеева. Точное число пострадавших жильцов устанавливается.
Значит, видимо, все-таки полиция спровоцировала. Попытались пробиться в квартиру — раздался взрыв. И подъезд с людьми взлетел на воздух.
Кто ж так безграмотно сработал? На Судейкина совсем не похоже. Он бы, я уверен, проводил аресты на улице. А в квартиру стал бы ломиться, только все заранее разведав. Киевская история со стрельбой его многому научила.
— Нужно срочно возвращаться, — известил я охотников.
Какая жалость, что все так повернулось. Медвежья охота сблизила меня и сына. Что говорить — пережитая вместе опасность всегда сближает. В нашем случае она помогла сломать некий лед, возникший из-за женитьбы императора на Долгоруковой. И вот напасть: вместо того чтобы продолжить разговор по душам, я весь погрузился в мысли. На обратном пути, в поезде, толком и не поговорили.
Сын что-то рассказывал о своем желании реформировать военный костюм, придать ему русскость, а еще внедрить полюбившуюся ему на войне круглую болгарскую шапочку. Тема с формой была, безусловно, важной, но не ко времени.
Я слушал вполуха, отвечал невпопад. Александр заметил и прекратил разговор. Так и доехали до Петербурга в напряженном молчании.
На вокзале меня встречал озабоченный Лорис-Меликов.
Усадив его в свою карету, я попрощался с сыном. Принялся допрашивать министра об обстоятельствах дела, пока мы мчались по вечернем Петербургу.
Михаил Тариэлович окончательно лишился благодушия. Его безграмотному самомнению об успокоении России был нанесен слишком мощный удар, чтобы и дальше витать в облаках, уповая на либеральные уступки. Похоже, он не исключал и своей отставки, как несправившегося.