Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 65 из 75

Глава 19

— Праведный суд над господствующими общественными заблуждениями — вот в чем ценность вклада великого писателя, которого мы потеряли, — взвился мой голос над толпой, заставив людей подобраться. — Так услышьте его призыв, не забудьте о том, что он пророчил! О какой опасности предупреждал. Бесы! Бесы кружат вокруг нас, толкают неокрепшие умы на ложный путь насилия, в бездну. Им чуждо само понятие ценности слезы ребенка, ценности любой жизни. Ее они готовы отнять с той же легкостью, как выпить стакан воды. Не только мою или моих верных слуг, но и вашу, коли потребуют того обстоятельства. Никогда — слышите: никогда! — не стал бы помогать Федор Михайлович этим выродкам, давать им приют, деньги да хоть чашку чая. И уже тем более он никогда не льстил молодежи, не рукоплескал ее детским выходкам, видя, как погружается она в сатанинские глубины.

Мой горький упрек достиг цели.

Какая-то впечатлительная девушка повалилась без чувств. Студент-инженер двумя руками вцепился в длинную шевелюру. Упал на землю венок от Общества русской словесности, толстый бородач в длинной шубе бросился неловко его поднимать. Кое-кто опустил глаза, задумался, а прав ли он, мечтая о несбыточном. Заигрались либералы в оппозицию. Ну так получите еще!

— Я обращаюсь к тебе, русская интеллигенция. Опомнись! Не пили сук, на котором сидишь. Не ведаешь ты, что творишь, какие силы жаждешь выпустить на волю. Они, эти силы, тебя сметут. Раздавят или заставят служить вопреки идеалам. Отнимут то, чем дорожишь — даже свободу мыслить, как желаешь, ибо бесы всегда правы, они всегда ставят свое мнение выше другого.

— Демоны! Демоны! — закричал, перебивая меня какой-то юродивый.

Его мгновенно заставили заткнуться — все хотели услышать мои откровения.

И я продолжил:

— В России много дурного, много неустроенности, невежества, суеверия, отживших форм общественного уклада. Так боритесь с этим, не поджигая собственный дом. Созидания, а не разрушения ждет народ русский. Просвещения, а не призыва к топору. Научи ловить рыбу голодного вместо того, чтобы отнять ее у удачливого соседа. Как много полезного может сделать наша молодежь, если услышит мои слова. Я закончил!

Ответом стала тишина. Слева от меня бочкообразный господин в пальто с широким бобровым воротником, напоминающим спасательный круг, напяленный на шею, осторожно кашлянул, привлекая мое внимание. Он хотел принять эстафету, чтобы тоже выступить.

Его одернули. Людям требовалась небольшая пауза, чтобы осмыслить выступление государя.

Речь, конечно, получилась выспренной. Но на то она и речь, куда же оратору без пафоса, пусть и над могилой? Это с одной стороны. А с другой — всем сестрам по серьгам выдал, глядишь, хоть что-то посеял в сердцах. Судя по прострации, в которой пребывала внимавшая мне публика.

Сочинил эту речь я сам. Два дня мучил разум, пытаясь выдать нечто удобоваримое. И в «высоком штиле», созвучном текущей эпохе. Вчера вечером отшлифовал до конца, отказавшись от обеда, на котором мне обещали подать седло дикой козы с каким-то хитрым соусом.

Лорис так и не смог быстро организовать взаимодействие с талантливыми перьями России, а то, что притащил от своих штатных щелкоперов — от этого у меня волосы на голове дыбом встали. Так что все сам. Что вышло, то вышло.

Я подошел к вдове Достоевского. Она, этот ангел-хранитель Федора Михайловича, заслуживала царского внимания.

Произнес дежурные слова утешения. Склонился, поцеловал ей руки, совсем не думая о протоколе. И зажатый в коробочку телохранителей, двинулся в глубину Тихвинского кладбища. К неприметной калитке в ограде, за которой меня ждала карета.

Ее окружал кордон полицейских и спешенные казаки с карабинами в руках. Самое узкое место моей поездки. Именно сюда, к выходу с кладбища, опомнившись от шока, вызванного моим появлением, могли прибежать народовольцы. Ширинкин больше всего этого опасался.

Но все прошло без эксцессов, мы спокойно отъехали от Лавры.

— Во дворец? — спросил Кох.

— Нет, — я потянул за шнур, призывая Фрола остановить карету на подъезде к Николаевскому вокзалу.

Кортеж замер. Из кареты охраны прибежал Ширинкин.

— Почему остановились?

— Без четверти полдень, — я продемонстрировал начальнику охраны карманные золотые часы от английской фирмой Томаса В. Г. Томаса, подарок королевы Виктории, и постучал по циферблату. — Успеваем на развод в Михайловский манеж.

Он набрал воздуха, собрался было спорить, но быстро сообразил, что среди военных мне ничто не грозит.

— Давай за нами, — хрипло и устало бросил на ходу моему лейб-кучеру, возвращаясь к первой карете.

Колеса экипажей и подковы лошадей застучали по заснеженной булыжной мостовой. Кортеж, набирая ход, несся по воскресному проспекту. За окном мелькнул «конь, идущий с юношей» Клодта на Аничковом мосту, и кареты свернули на набережную Фонтанки. В морозной тишине со стороны Петропавловки донесся выстрел пушки.

Ровно полдень, успел!

Ворота распахнулись. Из огромного помещения дохнуло крепким лошадиным духом, вырвались клубы влажного пара. Я вступил внутрь Манежа, сбрасывая на руки Коху шинель. Остался в мундире павловцев — именно им сегодня заступать на внутренние караулы в Зимнем дворце.

— Их-х импер-ратор-рское величество изволят ех-ха-а-ать!

Ехать я еще не ехал. Только собирался. Мне подвели приготовленного коня. Правая рука на автомате ухватились за заднюю луку, лакированный ботинок — в стремя, не беспокоя лошадь носком. Гибким движением, уперевшись коленом левой ноги в седло, перенес правую ногу с вытянутым носком через лошадиный круп. И сжав бока лошади, плавно опустился в седло. В кольчугах это было непросто, но справился. Батюшка Николай Павлович из наследника отменного всадника сделал. А вот Александр Николаевич из сына — нет, богатырь-цесаревич в седле держался на троечку.

Поправил каску на голове. Огляделся.

Большие окна Манежа давали достаточно света, чтобы все рассмотреть в подробностях.

Вдоль длинной стены выстроились кавалерия и пехота — лейб-казаки в алых чекменях, кавалергарды в белых колетах, атаманцы, юнкера, лейб-гвардии егеря, курносые павловцы. Всем им, за исключением юнкеров, заступать в дворцовые караулы — внутренние и внешние. А далее шла прямая линия шинелей взводов и полурот, назначенных в городские караулы. Полковые знамена, сияние меди оркестров, слепящая белизна натертых до блеска грудных ремней, чернь гранных штыков берданок.