Обратный отсчёт 1

— Пусть так. Но за скобками остается вопрос: почему молодые люди, воспитанники дворянских гнезд, родом из интеллигентной среды, с таким фанатизмом схватились за бомбы и револьверы, выдумали себе культ жертвенности и пренебрежение к такой великой ценности, как человеческая жизнь? Не дорожишь своей, пойди и утопись, тем более в Бога не веришь. Но нет, они хотят отнять чужую и при возможности сбежать. Как Кравчинский, убийца Мезенцева. Или действовать чужими руками, расходным материалом.

— Этот глубокий нравственный переворот составляет одну из загадок нашего века. Я часто спрашивал об этом у арестованных, находя время для короткой встречи. И в ответ слышал разное. Как по мне, так маловразумительное.

— А что сказал Клеточников. Он объяснил свои мотивы?

— На допросе показал, что работал за деньги.

Неожиданно. И не очень достоверно. Продажная душа? Человек, который два года жил под угрозой ежедневного разоблачения? За тридцать сребреников? Не верю!

— Знаешь, что? А привези-ка ты сюда этого Клеточникова. Хочу на него посмотреть, пару вопросов задать.

— Сюда⁈ В Зимний дворец?

— Да. Сюда. Не в кабинет, конечно. Вниз, на первый этаж, в кордегардию. Там есть офицерская комната и много охраны. И карета сможет заехать во двор. Распорядись.

Лорис, в который уже раз потрясенный мною до глубины души, все устроил. Бывшего писаря-жандарма привезли после второго завтрака, который прошел как-то незаметно и без Юрьевской.

Я спустился вниз, когда все было готово. Прошел через восстановленную после взрыва Халтурина кордегардию, милостиво кивнул часовому из семеновцев, стоявшему на часах у полкового знамени. И в некотором обалдении воззрился на Клеточникова, ождидавшего меня в обществе двух дюжих жандармов, державших его за руки.

Раньше я думал, что народовольцы — это такие монстры, вообразившие себя сверхчеловеками. Теми, кто считал себя выше плебса, выше толпы, выше простого необразованного народа. Теми, кто всегда уверен в своей правоте, а значит, и в праве отнимать чужую жизнь. Во имя высокой цели. Не испытывая сомнений, жалости, укоров совести. Цель оправдывает все средства.

Клеточников не был похож на супермена. Скромный очкарик, даже незаметный. На худощавом лице с черной бородой серьезное, задумчивое выражение, как у ребенка, которому задали у доски сложный вопрос, а он не знает, что ответить. Этакий гоголевский Акакий Акакиевич после кражи у него шинели.

— Зачем ты соврал, что работал за деньги? — спросил его с порога. — Насколько я понимаю, если и есть в вас, народовольцах, что-то хорошее, так это бескорыстие.

Он, пораженный и местом, куда попал, и моим появлением, ответил не сразу. Зато честно признался в своих мотивах.

— Боялся самосуда товарищей.

Я промолчал, но глазами потребовал объяснений.

— Это инстинктивная рефлексия, — лицо Клеточникова исказила гримаса, он сорвал с лица круглые очочки. — Я уже ругаю себя за это. Хочу оправдаться.

— Тогда зачем? Зачем предавал?

— Предавал? Нет! — выкрикнул Клеточников. — Я видел в Третьем Отделении отвратительное учреждение, которое развращает общество, заглушает все лучшие стороны человеческой натуры и вызывает к жизни все ее пошлые, темные черты.

— Третьего Отделения уже нет.

— Вывеска сменилась, а люди все те же. Они живут лишь доносами, из которых едва ли три из ста указывают на подлинно виновных. Круг этих людоедов — болото, в котором находится место лишь тем, кому интересны одни женщины, бега или карты. Пустые, никчемные человечки, и им доверено право ломать человеческие судьбы.

— А те, кому ты служил? Они образец для подражания?

— Конечно! Это чистые сердца. Они ничего не желают для себя лично. Ими движет одна лишь мысль — идея свободы для народа! Ради нее они готовы на все — на скамью подсудимых, на пожизненное заключение в каземате, даже на эшафот!

Он необычайно возбудился. В глазах горел фанатичный лихорадочный блеск.

— Когда тебя заводили сюда, ты мог увидеть в помещении охраны остановившиеся часы, — спокойно, без драмы, словно роняя капли из стакана, начал цедить я слова. — Они не идут. Замерли на месте на отметке шесть часов, двадцать две минуты. Это время, когда в подвале прогремел взрыв. Степан Халтурин подорвал пуд динамита. Он на свободе, а одиннадцать солдат-финляндцев лежат в могиле. Честные солдаты, герои последней войны. И ты называешь это «чистыми помыслами» и заботой о благе народа?

— Народ когда-нибудь проснется и все поймет. Мы…

Не стал его дальше слушать. Развернулся и вышел.

Мне расхотелось говорить с этим подонком. Все, что хотел, уже услышал.

И укрепился в мысли, что, как верно сказал один человек, террористов следует уничтожать любыми средствами, «мочить в сортире». Дай им волю, они пол России перебьют во имя химеры. Убедив себя, что моя, например, смерть сподвигнет Петербург на восстание.

Нет, ребята, никто на баррикады не полезет. Время еще не пришло. А если мне повезет, то никогда и не придет.

Только нужно выжить. И первым делом пока прикинуть, как уцелеть завтра во время похорон Достоевского.