Петербургский врач 5

— А вы думали сколько? — Он хмыкнул. — Восемьсот штыков. Полубатарея, четыре полевых трехдюймовки. Сотня казаков. Итого без малого тысяча душ, и все мои, и за всех мне отвечать. А врач один. Был один, теперь опять один, только новый.

Он посмотрел на карту

— Госпиталя у меня нет, доктор. И не будет. Есть перевязочный пункт, землянка, вы ее видали. Холодно там, сыро, медикаментов кот наплакал. Раненых стараемся отправлять в город, но с этим все больше проблем. Там ими заниматься тоже некому. А кроме раненых у меня люди болеют. И болезни, доктор, страшнее японца.

— Дизентерия, — сказал я. — Тиф.

Лихарев кивнул.

— Понимаете, стало быть. Да, дизентерия. Брюшняк. Вода тут гнилая, а другой нет, кипятить тяжело, гаолян сырой едва горит. Люди пьют что есть. И ложатся. Вот вам и вся война. Кречетов с этим бился, бился, да и сам не уберегся, его осколком убило, а то и он бы, наверное, слег.

Подполковник откинулся к стене.

— Помощники у вас будут такие. Кузьма Лукич, фельдшер старший, его вы уже видели. Человек дельный, перевязывает, зубы рвет, нарывы вскрывает, зашивает даже, но вымотался вконец, на нем лица нет. Хотя на ком оно тут есть… Двое фельдшеров помоложе, эти умеют бинт намотать да шину наложить, и все их умение. И санитаров с десяток, из строевых, кого ротные не пожалели отдать. Сами понимаете, кого отдают. Стариков да негодных. Вот и все ваше войско, доктор.

— Разберусь, — сказал я.

— Разберитесь. — Он усмехнулся. — Только одно вам скажу сразу, чтоб после не было обиды. Геройствовать тут не надо. Вы нужны тут живым. Начнется обстрел или, не дай бог, атака, ваше дело не в драку лезть, а за землянку, в укрытие, и сидеть. Мертвый врач мне без надобности. Кречетов вот не уберегся. Вы так не делайте.

— Постараюсь.

— Да, постарайтесь. Глаза у вас умные, на человека, который прибежал за подвигами, вы не похожи. — Он отвернулся к своей карте. — Кузьма Лукич! Проводи доктора, покажи все. И накорми, что ли, человек с дороги.

Фельдшер ждал у входа. Мы вышли в темноту. Ударил ветер. Штормовой, с моря. Сырой и мерзкий. Кузьма Лукич шел впереди, сутулясь, и говорил, не оборачиваясь, усталым голосом человека, который все это повторял уже не раз.

— Воду мы кипятим, ваше благородие, как можем. Да много ли накипятишь на сыром. Дыму полна землянка, а кипятку всего ничего. Солдат напьется из протоки, ему все одно, кипяченая, некипяченая, лишь бы жажду убрать. Вот и валятся.

— Хина есть?

— Хина пока есть, держим. Лихорадка тут тоже ходит. Я хину сам выдаю, под счет, а то растащат.

— Йодоформ? Спирт?

— Карболка есть. Йодоформу малость. Спирту… — он покосился на меня, — спирту, ваше благородие, на медицину мало остается, его часто другим путем расходуют.

— Понятно.

Мы шли вдоль вала. Под ногами хлюпало, корка ломалась, и сапог проваливался в холодную жижу. Новые мои сапоги уже такие же, как у всех. Слева, за насыпью, сидели в канаве люди, я видел их сгорбленные спины, и кто-то кашлял, долго, надсадно, и никак не мог откашляться.

— Покойников где держите? — спросил я.

— А вон, за пунктом, в ямке. Землю-то не выроешь толком, вода. Так, прикопаем чуть, а после, как оказия, в Тяньчжуантай везем. Когда везем. — Он помолчал. — Кречетова уж свезли.

Мы подошли к перевязочным землянкам. Кузьма Лукич откинул полог второй, той, что я еще не видел, и я заглянул внутрь. Там, на нарах из жердей, лежали семь человек. Раненые вперемешку с больными, и в полумраке я не сразу разобрал, кто из них от чего страдает.

— Кто тут болен, кто ранен? — спросил я.

— Двое раненых, ваше благородие. Вон тот, у стены, в плечо, я ему пулю вынул сам, неглубоко сидела, зашил, повязку наложил. Другой в ногу, кость цела вроде, перевязал. Один с дизентерией, а прочие четверо брюшняком маются. Этих я в отдельный угол кладу, да куда тут отделишь, все в одной яме.

Я прошел вдоль нар, нагибаясь под низким накатом. Дизентерийный лежал, поджав колени к животу. Лоб у больного был сухой и горячий. Пульс частый, нитевидный. Обезвожен до края, и поить его некому, и поить нечем, кроме той же гнилой воды, что его и свалила. Рядом метался в жару тифозный, без памяти, что-то бормотал, и язык у него обложило бурым налетом, и на животе, когда я приподнял рубаху, проступала бледная сыпь, мелкая, какую ни с чем не спутаешь. Брюшной тиф, второй недели, не раньше.

— Хину даешь? — спросил я. Хинин сейчас прописывали буквально от всего, хотя он от тифа и дизентерии не помогал совершенно.

— Этим нет. Этим хина без проку. Хину малярийным держу. А этим что давать? Каломель давал, пока был. Опий капал. Опий вот кончается.

— Правильно. Воду им кипяченую. И соли в нее, и сахару, кто пить может. Понемногу, часто. — Я выпрямился. — Они не от заразы помрут, они от того могут помереть, что из них вся вода вышла. Подойдешь потом ко мне, я объясню, как надо.

Кузьма Лукич посмотрел на меня и пожал плечами.

— Кипяченую, — повторил он. — Накипятим, ваше благородие. Сколько получится.

Мы вышли наружу.

И тут над камышом, справа, поднялась шипящая полоса света и повисла.

Ракета. Осветительная.

За ней, в небе, вспыхнула вторая, и стало светло, мертвенно, бело. Кузьма Лукич выпрямился, и лицо у него сделалось такое, что я понял все прежде, чем он сказал.

— Так, — выговорил он. — Сейчас с моря ударят. В укрытие, ваше благородие!

Кузьма Лукич дернул меня за рукав.

— За землянку! Командир велел!

Фельдшер толкнул меня за выступ землянки.

И оказался прав.

Первый снаряд лег где-то за валом, и землю качнуло под ногами, внутри землянки посыпалась глина. Потом ударило еще, ближе, и еще, и взрывы пошли сплошняком, почти без передышки. Японец бил с моря, с канонерки, как и говорил возница. Над головой свистело, рвалось, и в свете ракет я видел, как взлетает земля.

А потом из камыша пошел вой.

Сначала я не понял, что это. Тонкий, многоголосый, на одной ноте, он шел из тьмы за валами. Потом я разобрал слово, которое там кричали все разом.

Банзай.

Японская пехота шла в атаку. Они подобрались по нейтральной полосе, в темноте, под прикрытием своего же огня с моря, и теперь лезли через проволоку, через рогатки, на валы. Стрельба с нашей стороны вспыхнула разом, беспорядочная, торопливая, смешалась с криком, с лязгом, и я понял, что японцы уже на валах, уже здесь.