Страница 71 из 95
А в двух шагах от этого великолепия начиналась грязь. Настоящая, непролазная. Свернешь в переулок, и каменные дома кончались, шли китайские фанзы, кривые, слепленные из чего попало. У стен сидели нищие, лежало какое-то тряпье. Бегали полуголые ребятишки. Воняло отбросами и дымом дешёвого угля.
На углах сидели менялы за низкими столиками, и перед каждым горкой лежало серебро, рубли вперемешку с китайской мелочью и японской монетой, которая бог весть какими путями сюда попадала. Торговали тут всем. Опиумом из-под полы, казённым добром неясного происхождения. Вывески шли в два языка, русская сверху, китайская столбиком сбоку. Русские слова почти все с ошибками. «Размѣнъ деньги, харошъ курсъ». Хозяин, возможно, по-русски говорил куда складнее, чем писал.
И посреди всего этого ходили патрули. Заамурцы, пограничная стража, рослые, хмурые, с примкнутыми штыками, шли по двое, по трое, поглядывая по сторонам тяжело и недоверчиво. Их тут было много, на каждом углу.
Где-то на юге, в сотнях вёрст отсюда, лилась большая кровь, везли тысячами убитых и раненых, а здесь пили шампанское под музыку и торговали всем на свете. Хотя тыл, наверное, всегда такой.
Участковый дом стоял уже в стороне от центра, в той части, что почище. Длинный кирпичный барак казённой постройки, разгороженный на квартиры и комнаты для служащих дороги. Таких домов по линии понастроили десятки и сотни, все на один лад, не отличишь. Меня встретил сторож, поглядел бумаги, провёл по коридору, отпер дверь.
Комната оказалась под стать всему казённому. Голые стены, крашенные дешёвой краской, железная койка с тощим тюфяком, стол, стул, шкаф. Окно глядело на пустой двор. Спартанская, неуютная, зато своя, пустая и тихая.
Я скинул шинель, стащил сапоги. Ноги загудели от облегчения. В углу нашёлся умывальник с холодной водой. Сполоснул лицо, шею, оттёр с рук дорожную грязь и копоть. Сел на койку, выдохнул. Вот теперь, кажется, можно перевести дух. Никто не стрелял, никого не воровали и не сажали в тюрьму за фотографии. Никого не надо зашивать. Четыре дня в моём распоряжении, спи да гуляй.
В дверь постучали.
Я открыл. На пороге стоял человек лет сорока, в домашней тужурке, со стаканом в подстаканнике в руке. Лицо обыкновенное, простоватое, с залысинами, усы рыжеватые, обвисшие. По всему видно, сосед, причем любопытный.
— Простите за бесцеремонность, — сказал он, улыбаясь. — Завьялов, Илья Матвеевич, инженер-путеец, служу тут по дистанции. Сосед ваш, через стенку. Гляжу, заехал кто-то новенький, да ещё, сторож сказал, доктор фронтовой. Дай, думаю, зайду познакомлюсь. У нас тут со скуки помрёшь, новый человек что праздник. Не помешал?
— Нисколько, — сказал я и посторонился. — Заходите. Дмитриев, Вадим Александрович. Только угощать мне вас нечем, сам с дороги.
— А я с собой принёс. — Он показал стакан и подмигнул. — Чаю себе налил, а вам, если позволите, ещё принесу, кипяток у меня всегда есть. Самовар держу, без самовара тут пропадёшь.
Он по-хозяйски прошёл, уселся на единственный стул, оставив мне койку, и сразу стало понятно, что человек он словоохотливый и одинокий. Прихлёбывая чай, он принялся расспрашивать, откуда я, да долго ли ехал, да как там на линии. Я отвечал коротко. Про засаду рассказал в двух словах, без подробностей. Он покивал, нисколько не удивившись.
— Это у нас обыкновенное дело, — сказал он. — На линии шалят постоянно. Вы, главное, доехали, и слава Богу.
Потом он окончательно разговорился.
— Вы газетам-то нашим не верьте, доктор, — сказал он, понизив голос, хотя в комнате нас было двое. — Они вам тут напишут про доблесть да про скорую викторию, а на деле всё худо. Я по службе много чего слышу, телеграф под боком, эшелоны через нас идут. Под Ляояном дрались, отдали Ляоян. Теперь к Мукдену пятятся. Японец прёт, как муравей, числом давит, лезет и лезет, его бьёшь, а на его место десять новых. Снарядов у наших нехватка, это все знают, кто при деле. А раненых везут, доктор, без счёту. Тысячами. Госпитали забиты, по дороге кладут, в школах, в казармах, где придётся. Вам работы хватит, не сомневайтесь, на десять жизней вперёд.
Он отхлебнул чаю, помолчал, оглядел меня оценивающе.
— А вы, я гляжу, тут человек совсем новый, наших порядков не знаете. Дайте-ка я вас упрежу, по-соседски, чтоб не вышло беды.
— Упредите, — сказал я. — Послушаю.
— Город наш, доктор, только с виду такой нарядный. — Он кивнул на окно, за которым где-то остался «Гранд-Отель» с музыкой. — Рестораны, огни, дамы. А копни поглубже, такая клоака, что не приведи Господь. Сюда со всей Сибири стеклась публика самая отчаянная. Золотая лихорадка, как в Америке. Деньги тут крутятся бешеные, на войне всегда так, и за деньгами этими тянется всякая дрянь. Каторжники беглые, дезертиры, контрабандисты, шулера, бог знает кто ещё. И народ этот ни Бога, ни чёрта не боится.
Он наклонился ко мне.
— Так что вы по Пристани и по Фуцзядяню вечером в одиночку не ходите. Особенно без револьвера. Есть у вас револьвер-то?
— Есть, — сказал я.
— Вот и держите при себе, а не в чемодане. Тут за хорошие часы, за сапоги, за бумажник в подворотне горло перехватят, и пикнуть не успеете. А тело в Сунгари. Река большая, всех примет, никто и не сыщется. Каждую неделю кого-нибудь вылавливают, раздетого, и хорошо, если опознают.
— Учту, — сказал я. — Спасибо за науку.
— Да это что, подворотни. — Завьялов махнул рукой. — Подворотни ещё полбеды. У нас, доктор, бывает и похуже. Хунхузы иной раз прямо в город просачиваются, средь бела дня. На прошлой неделе на пристани что-то взорвать хотели, едва успели накрыть. А шпионы японские, те и вовсе под каждым кустом сидят. Рядятся под китайцев, поди их отличи, китаец он китаец и есть, а у него под халатом динамитная шашка. Вешают их, ловят, а они всё лезут. Платят им хорошо, вот и лезут.
Он отставил пустой стакан.
— Так что вы, Вадим Александрович, тут ухо востро держите. Это вам не Петербург. Тут война к самому порогу подошла, только наряжена в праздничное.
* * *