Страница 59 из 95
Унтеры растерялись. К такому они явно оказались не готовы. Они привыкли, что командир командует, а не стоит столбом посреди перрона, перекошенный, с аппаратом в повисшей руке. Один зачем-то оглянулся, словно искал, у кого спросить. Стрелецкая, и та перестала возмущаться.
Эту позу ни с чем не спутаешь. Седалищный нерв. Зажало корешок, прострелило, и человек встал, как вкопанный, в той самой точке, где его прихватило.
Я подошёл.
— Спокойно, господа. Я врач, — сказал унтерам и отодвинул одного плечом. Те расступились. Офицеру худо, а врач рядом, кто же станет мешать.
Я встал к ротмистру вплотную, со спины, и заговорил тихо, на ухо, чтоб не ронять его авторитет перед подчинёнными.
— Отдаёт в левую ногу, ротмистр? До самой пятки? Будто раскалённой проволокой прошило?
Он скосил на меня глаз. Дышал через нос, тяжело. Не ответил, но и возражать не стал.
— Спать можете только на правом боку, колени к животу поджав. По-другому никак. Правильно?
Молчание. Но уже по нему ясно, что я угадал.
— Костоправы вам не помогли, только хуже намяли. А доктор после прописал опий. От которого в голове муть, служба валится из рук, и вы порой сами уже не помните, кого и за что ведёте в комендатуру.
Он молчал, но желваки на сером лице ходили. Похоже, я попал в самую точку.
Он смотрел на меня в упор. В глазах у него стояла злость на то, что какой-то штатский расписал его болезнь.
— Вы кто такой? — выговорил он, не разгибаясь.
— Зауряд-врач Красного Креста. Еду на Дальний Восток. И могу вам помочь, прямо сейчас. Но давайте отойдём, не при людях.
Я кивнул ему в сторону, к составу. Он сделал шаг, осторожно, на прямой ноге, и поморщился. Унтеры держали Стрелецкую и смотрели на нас, ничего не понимая.
— У меня в вагоне саквояж, — сказал я, когда мы отошли шага на три. — Пойдёмте сейчас, тихо. Через десять минут я сниму вам боль так, что выйдете прямой, как на смотру. И до самого Харбина забудете, что у вас есть поясница. Сверх того напишу рецепт мази, которая и вправду помогает, а не той скипидарной дряни, что вы в себя втираете без всякого толку.
Ротмистр молчал, переваривал. Боль, видно, держала его за горло крепко.
Я не торопил. Кто хоть раз ловил этот прострел в поясницу, тот меня поймёт. От такой боли человек на стену лезет и про долг забудет, и про присягу, лишь бы отпустило.
— Ждите меня, — сказал он унтерам, не оборачиваясь и не разгибаясь. — Я скоро.
Унтеры переглянулись. Приказ был странный, но приказ есть приказ.
Я повёл ротмистра к составу.
Шёл он тяжело. В одной руке удостоверение Стрелецкой, в другой — ее же фотоаппарат.
Поезд к тому часу уже собрали заново. Наш вагон стоял у самого пакгауза. Я завёл ротмистра в купе и задёрнул дверь.
— Шинель снимите. И китель. Пояс расстегните, — сказал я. — Ложитесь на полку, на правый бок, колени к животу. Как спите.
Он разделся, морщась на каждом движении, и улёгся, как было велено. Я задрал ему сорочку на пояснице и стал щупать.
От поясницы, слева от хребта, тянулся валиком напряжённый мускул, твёрдый, как доска. Я надавил, и ротмистр охнул, дёрнулся. Вот оно. Корешок зажат, мышца вокруг свело судорогой, и одно держит другое в замке, не выпуская. Пока не разомкнёшь, ни мазь, ни опий, ни молитва не помогут.
Из коробки я достал шприц и склянку с раствором кокаина. Воду кипятить было некогда, но я обтер все спиртом. Объяснять, что собираюсь делать, не стал. Незачем. Меньше человек знает заранее, спокойнее лежит.
Отступя от остистых отростков на полтора пальца, в ложбинку между поперечными, я нашёл точку. Ввёл иглу медленно, по чуть-чуть, направляя её вглубь и слегка к середине. Я не полез в сам позвоночный канал. Дал раствор паравертебрально, туда, где нервный корешок выходит из-под костей и где мышца стояла каменным валиком. Потянул поршень на себя. Крови нет, хорошо, в сосуд не попал. Тогда я пустил раствор, неспеша, чтоб разошёлся вокруг нерва. Вытащил иглу, прижал пальцем.
— Полежите так. Сейчас отпустит.
Весь фокус в том, чтоб знать, куда вести иглу. На полпальца мимо, и попадёшь в пустоту, толку ноль. Возьмёшь глубже, чем надо, проткнёшь что не следует. Тут нужна карта. Знать, что под кожей лежит, на какой глубине, и не дрогнуть, когда ведёшь иглу почти вслепую, считая дорогу по косточкам.
Минуты через три валик под моей ладонью стал мягче. Ротмистр заметил это раньше, чем я сказал, и дышать стал глубже.
— Теперь слушайте и делайте, что велю, — сказал я. — Согните эту ногу в колене посильнее. Я держу её ладонью. Давите коленом мне в руку, изо всех сил, как будто выпрямить хотите. Давите. Держите. Считаю до семи. Раз, два, три… семь. А теперь бросьте. Совсем отпустите, размякните весь.
Мышца под рукой дрогнула и поддалась. Я растянул её, осторожно, в ту сторону, куда она пускала, не дальше. Подождал. Повторили ещё раз, потом ещё. С каждым разом нога шла свободнее, и валик опадал.
На третий раз я придержал ему плечо, чуть повернул таз и довёл движение до края. В пояснице у него негромко, но отчётливо хрустнуло. Что-то встало на место.
— Лежите. Не вскакивайте.
Он замер, прислушиваясь к себе, как прислушиваются к тишине после долгого шума. Лежал и почти боялся поверить.
— Теперь садитесь. Медленно. Спустите ноги на пол.
Ротмистр спустил ноги, сел. Лицо у него было такое, будто он ждал, что вот сейчас прострелит, как простреливало уже давно, при каждом неловком движении. Он посидел. Прострела не было. Тогда он встал, осторожно, на пробу, и выпрямился во весь рост. Потом ещё раз, уже смелее, и расправил плечи.
— Нет, — сказал он тихо. — Нету.
— Чего нету?
— Боли. Нету боли. — Он повёл спиной так и эдак, нагнулся чуть-чуть, разогнулся. — Мда. Давно я разогнуться по-человечески не мог. А тут…
— С весны мучаюсь, — продолжил он, осторожно пробуя поясницу ладонью. — Думал, простыл на сквозняке, пройдёт само. Не прошло. Доктор в Иркутске мял, тянул, банки ставил, после за опий взялся. От опия и вправду легче, да служить с ним нельзя, голова не варит. А у меня служба строгая, тут не задремлешь, не до опия. Уж и в отставку подумывал. — Он покачал головой. — А вы за десять минут.
Глядел он на меня, и в лице у него мешалось всё разом, и недоверие, и испуг, и что-то еще.
Я тем временем уже писал рецепт, примостив листок на оконном столике. Хлороформ с красавкой я отбросил сразу. Толку немного. Нужна простая растирка: метилсалицилат, камфора, ментол и спирт.
Rp. Methylii salicylatis 5,0
Camphorae 2,0
Mentholi 1,0
Spiritus vini 70% ad 50,0