Страница 46 из 95
Ладно, переходим к другому.
Слава… Нужна она мне, как же. С моей-то отметкой в формуляре как бы чего не вышло.
Хотя, с другой стороны… Очерк выйдет, когда я буду уже за тридевять земель, в Маньчжурии, под Женевским крестом. Имя как имя, мало ли докторов Дмитриевых. Так что черт с ним. Пусть будет. Газетная слава тает быстро, через неделю обо мне и думать забудут, новый герой найдется. Так уж она устроена, газета. Да и жизнь тоже.
— Хорошо, — сказал я. — Спрашивайте. Только без особых прикрас, ладно? А то знаю я журналистов.
— Разумеется, без прикрас, — отозвалась она, и карандаш заскрипел по бумаге. — Итак. Где вы служили прежде, в Петербурге?
— В лечебнице. На Тверской. Хирургия, общая практика.
— А отчего вдруг на фронт? Человек с местом в столице, и вдруг война, Маньчжурия. Не всякий поедет.
Я подумал, как ответить, чтобы и не сильно соврать, и лишнего не сболтнуть.
— Спасать людей, — сказал я. — На войне их гибнет много, и часто не от ран, а оттого, что некому вовремя помочь. У меня есть кое-какие новые приемы. Способы оживления тех, у кого остановилось дыхание. Новые лекарства, которые спасают от заражения. Все это надо испытать в деле, а лучше места, чем фронт, для такого испытания, к сожалению, нет.
Карандаш забегал быстрее. Глаза у девушки горели.
— Оживление остановившегося дыхания, — повторила она с нажимом. — Это прекрасно звучит. А куда вас определили, в какой госпиталь?
— Пока ни в какой. В Харбине решат. — Я не удержался и усмехнулся. — Покорнейше благодарю господ чиновников Красного Креста за превосходные рекомендации, с которыми я еду. Уж они обо мне позаботились.
Шутку мою она, разумеется, не поняла, да и не могла понять. Записала про чиновников Красного Креста как есть, без всякой иронии. А я представил себе физиономию господина из канцелярии, того, что вручал мне запечатанный конверт с приторной улыбкой. Письмецо его лежало сейчас в трех шагах, зашитое в подкладку казенной куртки, и помалкивало до поры. Рекомендации, да. Отличные.
— А не страшно вам ехать? — спросила она, не поднимая глаз от блокнота. — Только честно. Не для красного словца. На войну все-таки путь.
— Страшно, — сказал я. — Дурак тот, кому не страшно. Но страх, знаете, штука управляемая. Когда руки заняты делом, на страх времени не остается. Это я по больнице знаю. Покуда оперируешь, бояться некогда. Боишься потом, когда все позади.
Она на секунду подняла голову, поглядела на меня внимательно, и снова склонилась к бумаге. Эта фраза ей, видно, понравилась больше прочих.
— А японцев вы как, ненавидите? — спросила она. — Многие пишут, что надо ненавидеть. Враг, мол, злой и коварный, и прочее.
— Раненого японца я лечил бы так же, как нашего, — сказал я. — Под красным крестом враг кончается там, где начинается рана. А про ненависть пускай пишут те, кто на фронте не был и на него не собирается.
— Вы интересный доктор, — сказала она с одобрением. — Другой на вашем месте наговорил бы про долг, про отечество, про варвара-врага. Складно, в одну строку. А вы говорите все как-то иначе.
— Складно врать я не научился, — соврал я. — Некогда было. Пишите как есть, а уж в строку или нет, это уж как получится.
Она задала еще с десяток вопросов. Про лечебницу, снова про то, страшно ли мне ехать, про японцев, про новые лекарства поподробнее. Я отвечал коротко, кое о чем умалчивал, кое-что упрощал. Она кивала, записывала, переспрашивала. В деле своем она знала толк, это было видно. Вопросы цеплялись один за другой.
Наконец она захлопнула блокнот.
— Достаточно, — сказала она. — Выйдет славный очерк. Спасибо, Вадим Александрович.
Она спрятала блокнот с карандашом обратно в ридикюль и поднялась. Я тоже встал, чтобы проводить. И тут она, уже у двери, обернулась, шагнула ко мне и поцеловала. Коротко, но в губы.
— Это уже не для газеты, — сказала она, затем отстранившись. — Это просто так. От меня. Может, мы еще увидимся, когда доберемся до места. А может, и раньше. Дорога длинная.
— Буду безмерно счастлив, — ответил я.
И ведь не соврал. Не исключено, что наша история еще не дописана, мелькнуло у меня. Ну-ну. Дорога и впрямь длинная, до Харбина не одна сотня верст, а там и дальше. Времени вагон… и мы в соседних вагонах. Поглядим.
Она отодвинула дверь и вышла. Я слышал, как ее шаги удаляются по коридору.
Постояв немного, я тоже вышел. Тут же из офицерского купе высунулся Смирнов. Поджидал, не иначе.
Он подошел ко мне с самой хитрой улыбкой, какую только можно вообразить.
— Ну, доктор? — сказал он, понизив голос и подмигнув. — Как она, журналисточка? Отблагодарила, как полагается?
— Отблагодарила, — ответил я серьезно. — Взяла у меня интервью.
Смирнов секунду глядел на меня, а потом негромко расхохотался.
— Интервью, — выговорил он сквозь смех. — Так это теперь, значит, называется. Интервью. Ну, не хотите рассказывать, и не надо. Дело ваше.
* * *
А теперь пара слов про так называемую «необходимую оборону».
1. Законодательная база (Два Уложения)
1904 год — это уникальный переходный период в русском уголовном праве. В стране одновременно действовали элементы старого и нового законодательства.
Уложение о наказаниях уголовных и исправительных (редакция 1885 года): Основной кодекс 19 века. В нем понятие необходимой обороны было прописано в статьях 97–99.
Уголовное уложение (утверждено 22 марта 1903 года): Самый передовой кодекс Европы того времени. К 1904 году оно вступило в силу лишь частично (вводилось поэтапно), но его «Общая часть» и терминология уже активно использовались следователями, адвокатами и Сенатом как эталон правовой мысли.
В Уложении 1903 года (Статья 45) это формулировалось так:
«Не почитается преступным деяние, учиненное при необходимой обороне против незаконного посягательства на личные или имущественные блага самого обороняющегося или другого лица…»
2. Главные критерии правомерной обороны
Чтобы следователь в 1904 году закрыл дело и признал убийство правомерным, действия должны соответствовать трем жестким условиям. Именно на них бы строился допрос.
А. Наличность нападения
Нападение должно было происходить
прямо сейчас
. Не вчера и не завтра.
Оправдание:
Если бандит замахнулся топором или вскинул обрез — можно стрелять на поражение.
Обвинение:
Если бандиты мирно сидели за столом, пили чай или даже делили украденные вещи, а офицеры выбили дверь и начали стрелять, следователь может сказать: