Страница 257 из 312
3. Семейные дела
Франция, на границе с Испанией, 1565
Портрет Елизаветы Валуа, для которого она позировала в 1565 году, почти не отличался от того, что написала Софонисба Ангвиссола четырьмя годами ранее. В полный рост, профиль в три четверти, он показывает всю Елизавету от драгоценных камней в ее диадеме до кромки усыпанных рубинами черных юбок. Шлейф черного бархата спадает с ее плеч. По центру лифа и юбки до самого низа сверкают серебряные орнаменты, имитирующие пряжки. Эти орнаменты – испанские puntas – были любимыми украшениями Елизаветы. Тяжелый золотой пояс спускается на бедра. Именно такую модель предпочитали испанки, как отмечала мадам де Клермон много лет назад. Юбка, скорее всего, скрывает высокие, на толстой пробковой подошве туфельки, делавшие шаги крошечными, а походку женственной. Испанцы называли их «chopines». Елизавета обожала высокие испанские туфли. Один французский эмиссар, усмехаясь, отметил, преподнеся ей в подарок от матери пару французских комнатных туфель: Елизавета восторгается французской модой, но «когда дело касается chopines, она настоящая испанка»
[610]
[Fourquevaux, Vol. 1, p. 57. Испанские туфли на платформе взяли Европу штурмом. В Испании их называли «chapins».]
.
На портрете Елизавете около 20 лет, и она выглядит испанкой до кончиков пальцев. И все равно, чтобы никто не сомневался, она держит в руке миниатюрный портрет Филиппа II. Неизвестный художник как будто старался показать, что на портрете именно королева короля Филиппа.
Некоторые эксперты полагают, что портрет написал Алонсо Санчес Коэльо, другие – что он принадлежит кисти самой Софонисбы Ангвиссолы. Есть и мнение, что портрет предназначался в подарок Екатерине Медичи, который Елизавета рассчитывала вручить матери сама
[611]
[Cole, pp. 194–195. За 15 лет, которые Софонисба Ангвиссола провела при испанском королевском дворе, она подписала всего несколько своих произведений. Наверное, потому что для благородной дамы при дворе королевы считалось неуместным быть практикующим художником. Многие современные атрибуции, соответственно, остаются предположительными. Об этом портрете Елизаветы Валуа, известном как Байоннский портрет, см. в: Perlingieri, Sofonisba Anguissola, p. 119.]
.
В конце весны 1565 года Елизавета готовилась встретиться с матерью, младшими братьями и сестрой на французско-испанской границе. Она мечтала о такой встрече с самого первого приезда в Гвадалахару зимой 1560 года. Теперь, в 1565 году, она наконец с нетерпением ждала возможности увидеться с семьей.
Встреча, запланированная на июнь, состоялась в приграничном французском городке Байонна севернее Испанских Пиренеев, где французское королевство граничило с землей басков. В 1526 году именно здесь опечаленные Валуа отправляли маленького мальчика, будущего короля Генриха II, в Испанию, чтобы стать пленником вместо своего отца. Теперь Байонна должна была стать местом ликования испанцев и французов.
Как только Елизавета узнала, что увидит свою мать, начались сборы. С ней отправлялись Софонисба Ангвиссола и несколько избранных фрейлин. Однако если Елизавета и планировала отвезти матери новый портрет, этого не случилось. Скорее всего, он не был закончен вовремя. Когда Елизавета поехала на север из Мадрида в апреле того года, портрет остался в Испании.
Встреча в Байонне была идеей Екатерины Медичи, искавшей новые пути к умиротворению Франции. Хотя Амбуазский эдикт 1563 года вернул Франции хрупкое затишье после первой Религиозной войны, Екатерина чувствовала, что никакой закон не предотвратит новых столкновений. Екатерине требовалось показать силу: наступало время королю Карлу объявить свою власть. 17 августа 1563 года в парламенте Руана, в окружении матери, принцев крови и советников, Карл заявил о своем совершеннолетии. Ему было всего 13 лет – минимальный возраст, в котором французский король может править без регента. Разумеется, для его матери было сделано исключение, «за ней он сохранил право господствовать». В тот день в Руане Карл стоял, держа шляпу в руках, и сделал шаг в сторону Екатерины. Говорить что-то еще не было необходимости. Большего выражения почтения невозможно себе представить.
Если Екатерина и надеялась, что завершение ее регентства объединит религиозные партии вокруг фигуры юного короля, то ее надежды оказались тщетны. В королевстве по-прежнему царило напряжение. То и дело вспыхивали беспорядки и насилие. В провинциальных судах судьи отказывались следовать эдиктам веротерпимости. Парижские юристы выступали против новых законов: они считали, что официально правит Карл, но на самом деле власть по-прежнему в руках Екатерины
[612]
[Knecht, Catherine De’ Medici, pp. 97–98.]
.
Екатерина хотела своими глазами посмотреть на ситуацию в провинциях. Она полагала, что французское королевство нуждается в демонстрации величия, которого оно не наблюдало годами. Представление, звездой которого будет молодой король Карл. Парад церемоний, чтобы потрясти как протестантов, так и католиков и привести их к повиновению. Планировать поездку она начала осенью 1563 года.
Екатерина превратилась в летописца. Каждый раз, заказывая картину, возводя памятник, создавая сад или обновляя дворец, она вписывала страницу в историю династии Валуа, созданную ее трудами, плотью и кровью. Это были зримые истории, рассказанные без слов, для эпохи, когда немногие умели читать (хотя благодаря упорству протестантов в самостоятельном чтении ситуация постепенно менялась). Лексикон Екатерины составляли зрелища и звуки, ароматы и даже вкусы: пиры и представления, фонтаны и фейерверки, парады и вызывающие восторг пышные процессии. В 1563 году Екатерина решила рассказать историю о блестящих возможностях личности короля Карла. Ее послание было простым, понятным и убедительным: все французские мужчины и женщины, независимо от ранга и происхождения, должны быть верны королю, ее сыну.