Страница 130 из 312
В 16 лет женившись на Марии-Мануэле, Филипп, по-видимому, испытывал неловкость, хотя и рыдал, когда она умерла всего через четыре дня после рождения их сына Карлоса. Мальчик остался постоянным и мучительным напоминанием о своей матери. Филипп едва ли скорбел по Марии Тюдор, на которой женился неохотно, учитывая разницу в их возрасте: Марии на момент бракосочетания было 37 лет, а Филиппу только 27. Он не скрывал своего облегчения, когда его бывшая свояченица, королева Елизавета Английская, не приняла его предложения после смерти Марии Тюдор. У него с самого начала были определенные сомнения, хотя ему нравилась идея сохранить контроль над политикой Англии. К тому же он прилагал усилия, чтобы вернуть в Англию католичество и не хотел оставлять дело незавершенным. Но главное – поскольку Филипп по-прежнему считал Францию соперником, ему требовалось, чтобы Елизавета Тюдор крепко сидела на троне, не допуская к нему французов и их пешку Марию Стюарт. Женившись на Елизавете, он смог бы защитить ее. (Филипп плохо знал бывшую свояченицу: он полагал, что Елизавета не может постоять за себя.)
Тем не менее, идея жениться на еретичке вызывала у Филиппа тошноту, и когда Елизавета отказала, Филипп вздохнул с облечением. Он будет тайно поддерживать незаконнорожденную королеву-протестантку ради собственной империи. Однако им, по крайней мере, не придется делить супружеское ложе.
Теперь, переключившись на Елизавету Валуа, Филипп, похоже, с нетерпением ожидал приезда новобрачной. В отличие от Марии Тюдор, которая казалась Филиппу старой, Елизавета Валуа была юной и привлекательной. К тому же, Филиппу требовалось больше наследников. Как подвел итог один министр, «Его Величество не будет иметь оснований жаловаться, что его заставили жениться на старой некрасивой женщине»
[303]
[BRMS II – 2257; cf Parker, Imprudent King, p. 46.]
.
Филипп был рабочей лошадкой, привыкшей трудиться по 16 часов в день, закрывшись со своими советниками и документами. Он вынашивал бесконечные имперские устремления, желая покорить Европу и возвратить Англию, Шотландию, Фландрию и Германию в лоно католической церкви. Он с жадностью смотрел на Новый Свет и жаждал господствовать в северной Африке. Если Карл V любил говорить, что Испания – «империя, в которой никогда не заходит солнце», то Филипп в итоге возьмет другой девиз: «Non sufficit orbis». Несомненно, Филиппу II и всего мира было мало.
Однако Филиппа нельзя назвать бессердечным. Хорошо понимая юношеские страхи невесты и зная, какую травму она переживает, Филипп писал нежные письма, заверяя Елизавету в своих добрых намерениях. Он великодушно согласился на большой французский двор для своей новой королевы, чтобы она чувствовала себя в Испании как дома. Он отправил самых высокородных из своих аристократов голубой крови, Мендосов, встречать ее в Пиренеях – это была демонстрация глубочайшего почтения. Филипп также выдал своим представителям строгие инструкции не производить никаких изменений во французской свите Елизаветы до того, как она доберется до Гвадалахары. Ни одно французское перо не должно было шелохнуться
[304]
[Edouard, p. 49; ‘Instrucciones de Felipe II’ in Amezúa y Mayo, Vol. 3:1, p. 90; García Barranco, p. 94.]
.
Он задумал еще кое-что. Перед отъездом герцога Альбы на бракосочетание в Париж Филипп попросил его побольше узнать о невесте. Узнав, что Елизавета любит рисовать, Альба вспомнил одну молодую итальянскую аристократку, о которой слышал, когда управлял Миланом. Софонисба Ангвиссола родилась в Кремоне и училась в Риме у Микеланджело. Вести о ее талантах прокатились по всей Италии. Ею восхищался флорентийский художник Джорджо Вазари. «Софонисба из Кремоны, – писал он, – …сделала в рисунке больше и изящнее, чем любая другая дама нашего времени, потому что она не только великолепно рисовала, писала красками с натуры и копировала работы других, но и создала собственные редкостные и прекрасные картины»
[305]
[Vasari, p. 328.]
. Вазари считал ее художественным талантом – некоторые говорили, что она превзошла даже самого Леонардо.
Филипп навел справки; Софонисба согласилась присоединиться к свите Елизаветы в Испании как ее фрейлина.
Переезд Софонисбы в Испанию воспроизводил путешествие самой Елизаветы: она следовала путем очень многих женщин, вынужденных покинуть родной дом. В письме Филиппу отец Софонисбы, Амилькаро Ангвиссола, повторял слова Марии Стюарт об отъезде Елизаветы, его фразы окрашивают такие же страдания. «Как верный подданный и вашего покойного отца, и Вашего Величества, – писал он, – я охотно отдаю ее с большой любовью поступать на службу королеве… Благодаря вашим выдающимся качествам я утешаюсь, они ослабляют печаль, которую я и моя семья испытываем из-за отъезда нашей дорогой дочери»
[306]
[Perlingieri, Sofonisba Anguissola, p. 113.]
.
Софонисба покинула дом, только «повинуясь Вашему Величеству», отмечал герцог Сесса, организовавший ее поездку, и в его словах читается некоторый упрек. «Она приехала сюда с той же доброй волей, уехав так далеко и оставив своих родителей, родственников, родной дом и страну»
[307]
[Kusche, p. 366; Ferino-Pagden and Kusche, p. 54.]
. Отец Софонисбы, слишком старый для такой поездки, попросил двух родственников доставить дочь в Испанию. В январе 1560 года, когда Елизавета и ее огромный эскорт взбирались в Пиренеи, Софонисба со своей скромной свитой мужественно плыла по Лигурийскому морю в Барселону. Оттуда она проехала три сотни миль до Кастилии и присоединилась к испанскому двору в Гвадалахаре как раз вовремя, чтобы встретить Елизавету. Они не будут нуждаться в услугах переводчика монсеньора де Лансака: Елизавета говорила по-итальянски, на языке своей матери, который совершенствовала на уроках и отточила в компании Клариче Строцци.
Обосновавшись при дворе королевы, Софонисба будет учить молодую королеву рисованию и живописи. Не в полном смысле свадебный подарок, но, тем не менее, некоторое вознаграждение за то, что Елизавета оставила в родном доме.
На всем протяжении путешествия Елизаветы не переставая шел снег. В горах дул ледяной ветер. Рождество предоставило Елизавете и ее сопровождающим небольшую передышку. Они комфортно провели его во дворце в По, резиденции короля и королевы Наварры. Неделю они играли в разные игры, бросали жребий и часами беседовали
[308]
[Ruble, Antoine de Bourbon, Vol. 2, pp. 84–85.]
. Но слишком скоро пришлось снова седлать лошадей и пускаться в путь.