Страница 86 из 325
Барон сидел над стаканом травяного настоя и глядел на него с той миной, с какой глядят на неприятеля, которого велено терпеть. При моём появлении он оживился.
— А, Михайло. Ну хоть ты. А то сижу тут, как сыч, с этим твоим сеном, — он отхлебнул и скривился. — Дарья Гавриловна теперь за каждым глотком надзирает. Довёл ты меня, лекарь, до плена!
— Плен вам на пользу, Пётр Кузьмич. Лицо у вас уже не то, что месяц назад, и жила на виске не бьётся. А я к вам с делом, — я положил перед ним лист. — Вы просили разложить по полочкам. Извольте.
Он отставил стакан, взял лист на вытянутую руку, поводил бровями и углубился в чтение. Читал он долго, шевеля губами над цифрами, дважды возвращался к началу. Я ждал.
— Складно пишешь, — проговорил он наконец. — Тут понятно, тут тоже… — он постучал пальцем по листу. — А вот скажи ты мне, друг любезный. Лекари народ скупой, я вашего брата знаю. С чего это лекарь какой-нибудь отдаст пять рублей за деревянную дудку, коли он век слушал ухом и задаром?
— С того, Пётр Кузьмич: кто раз через неё послушает, тот назад к голому уху не воротится. Это как со зрительной трубой. Век глядели вдаль как придётся, а как явилась труба — ни один капитан уже на мостик не выйдет с пустыми руками.
— Хм. Труба… — барон задумался. Военное сравнение легло ему по сердцу. — Ну, положим. А кто им покажет? Ты один по всем лекарням не набегаешься.
— А вот тут второе ваше условие, — сказал я. — Вы требовали, чтоб за вещь поручился лекарь с именем. Такой лекарь есть, и он уже слушает мою трубку. Робек, главный врач Мариинской больницы.
Барон поднял на меня глаза.
— Робек? Это который по дальним краям оспу прививал? Слыхал имя. Дельный, сказывают, лекарь, наверху отмечен, — он прищурился. — И что он?
— Взял трубку на неделю, будет ходить с ней по палатам, проверит сам. На слово он не верит никому, оттого его слово и весит. И вот моя к вам просьба, Пётр Кузьмич. Отпишите ему пару строк. Пригласите отобедать запросто, когда ему станет удобно. Познакомитесь, потолкуете. Он вам про трубку скажет сам, я в стороне постою. А вы уж после решите, класть ли своё имя рядом с его словом.
Пётр Кузьмич крякнул и заворочался в кресле.
— Мне? Первому писать лекарю? — он насупился, и я услышал знакомую сословную ноту. — Бутурлины отродясь ни к кому первыми не набивались.
— А вы и не набиваетесь. Вы удостаиваете, — я выдержал его взгляд. — Учёного человека и князья к столу зовут, и за честь почитают. Робек не проситель, сам он к вам не пойдёт. А отобедать по приглашению почтенного дома — иное дело. И заметьте, Пётр Кузьмич, этот обед может послужить хорошим началом нашего общего дела. Чего же упираться?
Последнее я ввернул с умыслом, и тот попал куда надо. Барон хмыкнул, побарабанил пальцами по столу, и в глазах его мелькнул тот самый огонёк, что я видел при слове «меценат».
— Ишь куда гнёшь… Ладно, — он придвинул чернильницу. — Пару строк черкну. Только гляди у меня, Михайло. Коли твой Робек за столом скажет, что дудка твоя вздор, я тебя засмею. По-домашнему, но засмею!
— Не скажет, — улыбнулся я.
Барон писал недолго, слегка присыпал свежие чернила мелким песком, который в этом времени использовался вместо промокательной бумаги. Затем стряхнул песок, свернул письмо и запечатал сургучом, вдавив в него свой перстень.
Я принял письмо с поклоном, чувствуя, как ещё одно колёсико встало на своё место в задуманном мной плане.
У себя я разобрал наконец дневную добычу. На столе выстроились рядком склянки из аптеки, поверх холстины легла буковая трубка, а к ним баронова записка с печатью, которую завтра я вручу Робеку. Я оглядел это хозяйство и даже усталость поуменьшилась.
День вышел урожайный. Всё, что можно было приготовить загодя, я приготовил.
Оставалось последнее, и оно ждало меня завтра. Прежде чем идти в трактир на Васильевском, надлежало сыскать в этом городе одного пропащего человечишку. Аркадия Венедиктовича собственной персоной.
Свечу я задул рано. Силы назавтра мне были нужны все до капли.
Только уснуть мне не дали. В дверь заколотили, торопливо и глухо, и на пороге возник Гриша со свечным огарком в руке. Огарок ходил ходуном, и по стенам металась его тень.
— Барин… — голос у парня сел до сипа. — Барин, вставайте. Там… там вас спрашивают. У ворот стоит. Говорит, к Михаилу Алексеевичу, по делу, которое тот знает. Дворник гнать хотел, а он ни в какую. Стоит и ждёт.
— Кто стоит? — спросил я, хотя внутри уже всё знал.
— Чужой. Морда битая, тёртая. А через щёку, — Гриша провёл пальцем по своему лицу, от скулы к подбородку, — рубец. Белый такой, приметный.
Вот, стало быть, как. До срока оставалось ещё два дня, а человек с рубцом уже стоял у моих ворот, ночью, и ждал меня. Все мои склянки лежали в саквояже, Аркашка гулял несысканный, и ни один из припасённых козырей ещё не был у меня на руках.
Он пришёл раньше. Партия начиналась прямо сейчас.
Я поднялся и стал одеваться.
— Барин, может, дворню кликнуть? — прошептал Гриша. — С кольями?
— Не надо, — сказал я. — Ступай за мной. Встанешь в сенях и носа наружу не высунешь, что бы ни услышал.
И я пошёл вниз, к воротам, навстречу человеку, к разговору с которым готовился прийти во всеоружии.
Но сейчас придётся выйти безоружным.