Страница 35 из 325
Добравшись до лавки, я первым делом спросил то, по чему рука тосковала каждое утро. Чем здесь чистят зубы.
Сиделец порылся на полках и выложил передо мной серый зубной порошок. Толчёный мел с примесью чего-то душистого. Я повертел жестянку и сразу понял, что попал не в ту лавку. Этот серый порошок с угольной гарью мешали для солдат, а господам полагался иной, белый, тонкого помола. Да и щёток тут не держали вовсе, скобяная лавка для такого товара место неподходящее.
Я сложил в уме всё, что знал о здешней гигиене, и картина выходила скверная. Зубы тут чистили разве что щёголи, да и те через раз. Оттого к тридцати годам люди недосчитывались половины зубов, а изо рта у иного несло так, что в тесной карете сидеть рядом было сущей мукой. Не оттого, что чистить было нечем. Просто привычки такой здесь не завели, мел жалели, а до зубов руки доходили в последнюю очередь.
Толковая щётка с белым мелом сыскались бы в галантерейном ряду, там же, где бритвы да гребни. Туда бы наведаться, да всё недосуг. Дни мои нынче набиты под завязку, больница, частные больные, а тут ещё выезд к Загряжским на носу. Полно, схожу на днях, не до щёток покуда. Поэтому пока что я и взял у сидельца серый порошок, чистую полотняную тряпицу и пучок разлохмаченных ивовых веток. На первое утро сойдёт и так. Лучше уж этак, чем пальцем.
Заодно мне удалось присмотреть кое-что для работы: чистое полотно, которое пойдёт на корпию и повязки. Про запас.
В больнице казённое приходилось выпрашивать у смотрителя. Я ещё ни разу этого не делал, но чувствую, занятие это не из простых.
Также я приобрёл склянку для спирта, чтоб всегда носить антисептик с собой. Мелочи, гроши, но из таких мелочей и складывался мой новый быт.
Вышел я из лавок без части денег, зато довольный. Пусть пять рублей растаяли наполовину, однако впервые за эти недели я почувствовал кое-что важное.
Теперь я уже не просто выживаю в чужом времени, а понемногу обживаю его под себя.
Домой я вернулся к вечеру, в добром расположении духа.
В гостиной за столом сидели Сергей и Анастасия. Сергей чистил трубку, сестра его склонилась над раскрытой книгой, и при моём появлении оба подняли головы.
— А, Михайло Алексеич, — улыбнулась Анастасия, и в глазах её мелькнула озорная искра. Девица она была начитанная, и порой ей нравилось это показывать. Она отложила книгу, выпрямилась и проговорила, обращаясь ко мне, легко и быстро, певучей чужой и совершенно не знакомой мне речью.
Французский…
Я понял это по звучанию. По тому, как мягко перекатывались слова. Понял, что она задала мне какой-то вопрос и, улыбаясь, ждала ответа.
Но я не разобрал ни единого слова. И с трудом сдержался, чтобы не выдать какой-нибудь глупый вопрос вроде: «Чего?»
Благо меня опередил Сергей:
— Брось ты эту французскую тарабарщину, Настя, — сказал он добродушно. — Не любим мы её в доме, и Михайло, судя по всему, тоже. Говори по-человечески.
Анастасия пожала плечиком и что-то ответила брату, уже по-русски, со смехом. А я стоял посреди гостиной и постепенно осознавал масштаб нависшей надо мной катастрофы.
В воскресенье. У Загряжских.
Там соберутся дворяне и будут щебетать между собой на этом певучем языке. Из которого я не знаю ни единого слова. Плюс ко всему там будет этот Жадовский, которого мне, по словам Сергея, стоит опасаться.
А до воскресенья осталось всего два дня.