Страница 27 из 325
Я вышел из аптеки с подписанным рецептом. Антисептику в этой больнице я только что протащил под видом канцелярской бумажки. В этой маленькой битве победа остаётся за мной.
И я для себя отметил очень важную мысль. Мне недавно сказали, будто в Российской Империи бумага сильнее кулака.
Выходит, бумагой же и можно одолеть невежество!
Остаток дня я занимался пациентами, а самого тяжёлого — Авдеева — оставил на вечер. Над ним решил потрудиться, когда в палатах все притихли.
Парню стало лучше, жар отступил, но дышал он всё ещё тяжело, и мне нужно было понять, как идёт дело в глубине его лёгких. Воспаление сидело с обеих сторон. Можно судить и на слух и на глаз, но результат получится грубый. На его основе диагноз точный не поставишь.
Да, всегда можно приложить своё ухо к груди пациента. Способ древний, ещё Гиппократ так слушал. Но сквозь сорочку да и согнувшись в три погибели над койкой, много не разберёшь.
В этот момент меня осенило. Я вспомнил не медицину, а физику. То, как работает звук.
А звук идёт по плотной трубке, не рассеиваясь. Это знает всякий, кто в детстве хоть раз кричал в водосточную трубу. Сверни плотный лист, приставь одним концом к груди, другим к уху. И услышишь то, чего сам никогда не уловишь.
Никакого колдовства, чистая хитрость.
Я едва не рассмеялся над собой. Так забегался, что забыл о простейшем изобретении.
Стетоскоп! Я тридцать лет носил на шее его более продвинутую версию. А ведь его здесь ещё нет и не будет долго. Француз по фамилии Лаэннек свернёт первую такую трубку из бумаги лет через десять, не раньше. И прославится на весь медицинский мир. Что ж, побуду Лаэннеком на один вечер. Почему бы и нет?
Я огляделся. На столе у окна лежали старые скорбные листы, отбракованные. Эти должны выбросить, так что никто не расстроится, если я воспользуюсь ими по своему усмотрению.
Взял плотный лист, свернул его тугой трубкой, примял край. Подошёл к Авдееву, наклонился, а затем попросил:
— Дышите, голубчик, глубже. Не бойтесь, больно не будет.
Приставил трубку к его груди, припал ухом к другому концу.
И мир переменился.
Как же давно я не слышал столь качественный звук!
Лёгкое прослушивалось великолепно. Справа внизу мокрые хрипы, влажные, обильные. Слева повыше дыхание шло чище, воспаление там отступало. Я водил трубкой по груди и впервые в этом мире слышал больного по-настоящему, ясно и подробно, так, как привык за тридцать лет работы в медицине.
Я так увлёкся, что даже забыл, где нахожусь.
— А это что вы такое делаете, господин Салтыков? — раздался голос за моей спиной.
Ох, как же не вовремя…
Я отложил своё изобретение и обернулся.