Страница 16 из 325
— Вот, извольте видеть, мужские палаты, — он распахнул одну дверь, вторую, третью, и в каждой тянулись знакомые ряды коек. — Всего у нас две сотни кроватей. Месяц назад открывались с пустыми, а нынче уже за полторы сотни занято. К зиме, помяните моё слово, в коридорах класть будем.
— Отчего так быстро?
— А оттого, что даром! — Никитин поднял палец. — Лечим за счёт государыни Марии Фёдоровны, с бедного люда ни копейки не берём. Вы по городу пройдитесь, поспрошайте, где ещё такое видано. То-то же! Вот и везут к нам со всех концов — кто на телеге, кто на закорках.
Я шёл за ним и переводил услышанное на язык моего времени. Бесплатная больница для бедных, тысяча восемьсот пятый год. У нас это назвали бы государственной программой и вписали бы в отчёты. Здесь это называлось милостью государыни, и очередь к «милости» росла ничуть не медленнее, чем в какую-нибудь районную поликлинику двадцать первого века.
— Женская половина в том крыле, — Никитин махнул рукой в сторону дальней лестницы. — Туда без нужды не суёмся, там свои порядки и своя надзирательница. Строга, как гренадёр. Это, считайте, соседняя держава.
— А правит всеми кто?
— Над всеми лекарями главный врач поставлен, Михаил Михайлович Робек. Швед, как у нас заведено. Человек, доложу я вам, легендарный, с самим Биллингсом девять лет по Чукотке ходил, оспенными на Камчатке занимался! Только он тут наездами бывает, за ним и Гатчинский госпиталь остался. Так что на месте всем лекарским правит Карл Фёдорович, — он выдержал паузу, постарался сдержанно зевнуть, после чего продолжил. — Хозяйством заведует смотритель. Дрова, каша, бельё — всё через него. С ним, к слову, дружите: кто со смотрителем в ссоре, у того в палатах зимой холодно. Ну а лечим мы. Лекарей при больнице восемь, да дюжина подлекарей при нас.
— Подлекари у вас откуда? — спросил я. Случай узнать устройство этой кухни сам шёл в руки, и упускать его я не собирался.
— Из госпитальных учеников всё больше. Которые в академию не пробились или с курса сошли, — Никитин пожал плечами. — Перевязать, клистир при запоре поставить, подежурить ночь — это их хлеб. Руки у них лекарские, а вот голова не у всякого. Я ведь и сам таким начинал, потом в Медико-хирургическую выбился.
— В академию?
— В неё. Семь лет как учреждена, своих лекарей наконец растить начали, не всё же из немецких земель выписывать, — он покосился на меня и понизил голос. — Вы только Карлу Фёдоровичу не передавайте. Он у нас немец правильный, обрусевший, но за своих обидеться может.
Вот и уточнение той темы, которую я уже мысленно прогнал. Своих только начали растить, значит. Никитин был одной из первых ласточек той русской медицины, которую я знал. И эта «ласточка» пока что водила меня по коридорам и сыпала сплетнями.
Аптеку мы прошли насквозь. В нос мне ударило сушёной травой, спиртом и чем-то горьким, у длинного стола старичок в очках растирал что-то в ступке и на наше вторжение поднял такой взгляд, что Никитин на ходу втянул голову в плечи.
— Провизор Шульц, — шепнул он уже за дверью. — Без рецепта по всей форме у него и ромашки не выпросишь. По-латыни писать извольте, и разборчиво, иначе вернёт.
Разумеется, Шульц. Я уже почти не удивлялся.
А потом Никитин толкнул дверь перевязочной, и я увидел обещанных разбойников.
Посреди комнаты в деревянном кресле сидел мужик с багровым лицом и вцепившимися в подлокотники руками. Над ним возвышался здоровенный человек в кожаном фартуке, рукава закатаны по локоть, в кулаке щипцы. Детина примерился, поднатужился, потянул. Мужик взревел, дёрнулся, и щипцы взмыли вверх с зажатым в них зубом.
— Сорок третий с Пасхи! — торжественно объявил он и продемонстрировал зуб всем присутствующим как трофей. — Полощи ртом, служивый, и ступай с богом.
Интересно он ведёт счёт. Значит, вырвал сорок три зуба всего за несколько месяцев.
— Это цирюльник наш, Фрол, — представил мне коллегу Никитин. — Вот вам и разбойник. Кровь пускает, банки ставит, пиявок наводит, зубы дёргает, ну и бреет, само собой, кто пожелает.
Фрол отвесил мне поклон, насколько позволяло его сложение, и вернулся к страдальцу.
Я смотрел на эти ручищи и складывал в голове очередную справку эпохи. Вся малая хирургия здесь веками лежала на брадобреях. Лекарь думает и назначает, а режет, дёргает и пускает кровь человек, который час назад брил подбородки. Звучит дико, но рука у Фрола, я отметил, поставлена верно. Зуб он взял одним движением, по оси, аккуратнее иных стоматологов.
В коридоре Никитин придержал шаг, оглянулся по сторонам и подобрался поближе. По его лицу я понял, что мы добрались до главного момента этой экскурсии.
— Михаил Алексеевич, — начал он голосом заговорщика. — Вы уж простите любопытного, но… Это правда? Про Штосса и бутылку?
— Расскажите уже, что слышали, — предложил я. — А я скажу, где врут.
Сделка его устроила, и Никитина прорвало.
— Сказывают, Иван Георгиевич вас уже давно при всяком случае поминает. В собраниях, у знакомых, везде! Мол, вы — позор лекарского звания, дворянский сынок. Чуть ли не диплом пропили. И говорил он об этом с удовольствием. А в тот вечер у Демута он сидел с компанией. И якобы купеческий сын, один из его приятелей, на весь трактир вас оскорблял. Как вы под столом ночевали будто бы. Штосс смеялся громче всех. Ну а вы… — Никитин замялся.
— Договаривайте, чего уж тут.
Надо же мне понять, что же случилось в ту злополучную ночь.
— А вы бутылкой в купца и запустили. Только не попали. В стену угодила, над самым Штоссом, его стеклом и посекло. Купец, говорят, после неделю всем рассказывал, мол, бутылка всего на вершок от него пролетела.
Я помолчал, раскладывая услышанное по полкам. Картина выходила поучительная. Штосс фехтовал языком по человеку, который не мог ответить тем же, и делал это прилюдно, со вкусом. Михайло ответил единственным доступным ему аргументом: кабацким. И даже тут промахнулся. Виноваты оба, каждый по-своему. Только Штосс поплатился бровью и теперь захочет, чтобы и я перед ним ответил.
Да… Ну и глупость. Чего ж людям спокойно не живётся?
— Где же тут враньё? — не выдержал Никитин.
— Половина наполовину, — сказал я. — Под столом я не ночевал.
— Я так и знал! — обрадовался он с такой искренностью, что сердиться на его любопытство стало невозможно. И тут же зашёл с другого бока. — А я ведь чего ещё не пойму, Михаил Алексеевич. Вам, дворянину, лекарское дело на что? Нас, русских, в ремесле раз-два и обчёлся, и все из разночинцев, всем деваться было некуда. А вы — загадка.