Страница 103 из 325
Глава 1
Самое главное, что я сейчас должен принять – отец подождёт. Да, вероятно, невежливо заставлять старика ждать. Особенно если учесть, какие взаимоотношения были у моего предшественника с отцом.
Но иных вариантов нет. У меня срочный пациент, шпаги на руках ещё нет. Придётся вернуться домой только после того, как разберусь со всеми делами.
Отец‑то подождёт. А вот гной в груди Авдеева ждать никого не собирается.
– Никитин, – позвал я. – Нужен таз, свечей несколько сюда поближе и ланцетную иглу. Самую тонкую, что есть. И велите прокипятить её в вине, прежде чем нести.
Иронично в итоге вышло. Изначально старший лекарь Мейер поставил меня к Никитину, чтобы тот служил кем‑то вроде моего куратора. Но ситуация быстро переменилась. Теперь мы оба официальные штатные лекари, но между нами всё же есть разница.
Он из разночинных, то есть дворянином по сути не является. В целом это позволяет мне распоряжаться им как подлекарем, но я так поступать не стану. Мы уже неплохо сработались как напарники. На том и остановимся.
Гришку я развернул с полдороги.
– Беги домой. Передай Петру Кузьмичу и… батюшке моему, – слово далось чужеродно, не привык я ещё им пользоваться, – что у меня в больнице умирающий. Вернусь сразу же, как только освобожусь. А теперь ступай. Бегом!
Гришка исчез, а я вернулся к койке. Авдеев глядел на меня с надеждой, но она стремительно угасала точно так же, как и его дыхание.
Он хотел задать вопрос, но так и остался немым. Однако я и сам понял, что он хотел узнать.
«Буду ли я жить, барин?»
– Терпи, Авдеев. Сейчас я погляжу, что у тебя в груди делается. Уколю разок, болеть особо не будет. Сочтёшь это за комариный укус.
Но я немного соврал. Намеренно, чтобы Авдеев ещё и переживаниями не страдал. Иглы тут толстые, неприятно будет парню, но этот укол он переживёт.
Иглу принесли. Я усадил его, велел Никитину держать за плечи, нащупал меж рёбер, справа и сзади особое место. То, где перкуссия – постукиванием пальцем – давала самый мёртвый звук. Вот с этим‑то мне и надо работать…
Прокол нужно сделать по верхнему краю ребра, это даже мои руки прекрасно помнили. По нижнему краю идут жилы, там резать нельзя.
Пункцию я провёл на задержке дыхания, после глубокого вдоха, как и положено. Я ввёл иглу, коротко, на палец.
На конце полой иглы показалась капля. Густая, жёлто‑зелёная, со сладковатым тяжёлым запахом.
Вот и ответ. Не вода стояла у него в груди. Тут у Авдеева гной, как я и думал. Полная пазуха гноя меж лёгким и рёбрами, и с каждым днём её будет становиться больше, покуда она не задушит лёгкое совсем или не прорвётся туда, откуда не выпускают.
Я вытянул иглу и тут же намертво прижал пальцем место укола, перекрывая доступ воздуху. А затем стал думать вслух, потому что Никитину это было полезнее любой лекции.
– Глядите сюда, Алексей Степанович. Воспаление в лёгком отгорело, однако уйти не решилось. Оставило после себя кое‑что, и с этим нам придётся разбираться. Меж лёгким и рёбрами скопился гной, вот отчего справа внизу немо и пусто. Сам он оттуда не выйдет никогда, места такого нет. Не выпустим мы – к концу недели сгорит парень.
– А… выпустить‑то как? – Никитин глядел на каплю в канюле, как на живую гадюку.
– Ножом. Меж рёбер, малым разрезом, и трубку в разрез, чтоб тёк наружу, – я говорил спокойно, а параллельно с этим мысленно готовил план предстоящей операции. – Только тут нужно учесть вот что… Спешка убивает вернее гноя. Выпускать надо помалу, с передышками. Выпустишь всё разом – нутро сместится, и сердце может остановиться.
Да, это действительно работает именно так.
При резком удалении большого объёма жидкости или гноя из грудной клетки происходит так называемый медиастинальный шифт. Резкое смещение средостения и сердца обратно на своё место. Это приводит к шоку, падению давления и рефлекторной остановке сердца.
– Стало быть, так. Нынче ему кору ивовую от жара, питьё тёплое, полусидя держать, на подушках. Бульон, сколько влезет. А режем завтра поутру, – сообщил я.
В этом веке в принципе все операции стремились проводить исключительно утром при солнечном свете. Отсутствие полноценного освещения – огромная проблема для хирургов девятнадцатого века.
– И вот что, – добавил я. – Робека предупредим и позовём. Дело небывалое, при таком деле главный врач в свидетелях дороже золота.
Об этой операции лекари знают, но боятся её из‑за высокой смертности. Я всё равно её проведу. Сделаю то, что должен. Но ко мне определённо возникнет ряд вопросов.
Снова.
Штосс узнает так и так. Так пусть узнаёт о деле сделанном.
Авдееву я растолковал попроще. Хворь его спряталась в груди, как гной в нарыве, и завтра я этот нарыв открою, а нынче его дело пить, есть и спать полусидя.
– Барин… – прохрипел он и всё же смог задать тот вопрос, который произнести ранее не решился. – А я выживу?
– Выживешь, – сказал я. – Ты у меня уже сколько раз выживал? Дело привычное. Выживешь и ещё раз для ровного счёта.
Он слабо улыбнулся. А я вышел из палаты и остановился в коридоре, привалившись к холодной стене. Одно дело сделано, вернее, назначено. Теперь Скопин. Потому что явиться к отцу я мог с чем угодно, хоть с гноем на руках, но только не с пустыми ножнами.
Праздничный город гулял. От церквей тёк народ, сытый благовестием, у ворот победнее выносили нищим пироги, и над всем этим стояло высокое, чистое небо. Столь редкое для Петербурга.
Сегодня восьмое сентября. Рождество Богородицы. Начало церковного новолетия и Осенины. Время, когда земля заканчивает отдавать урожай, а осень окончательно вступает в свои права.
Я шёл сквозь праздник скорым шагом и ничего не замечал, поскольку был занят другими мыслями.
На Большой Мещанской, под вывеской с тремя шарами, ставни стояли всё так же запертыми. Я забарабанил в дверь, уже почти ни на что не надеясь, и вдруг внутри шаркнуло.
– Заперто! Не принимаю нынче!
– Силантий Поликарпович, это Салтыков. Отоприте. Я по уговору, и день мой ещё не вышел.
За дверью помолчали. Потом загремел засов.
Скопина было не узнать. За те недели, что мы не виделись, цепкий, сухой, глянцевитый процентщик постарел лет на десять. Небритый, в мятом сюртуке, с глазами, красными не то от бессонницы, не то от болезни. Он посторонился, впуская меня, и запер дверь обратно.
– С деньгами пришли, – тускло уронил он, и это был не вопрос. – Вижу. Вовремя вы, господин Салтыков. Да только опоздали.