Они придут

Никто ту девицу не знал, а сновидение тем временем видоизменялось. Во-первых, менялась девушка — становилась старше, во-вторых, перестала она молча смотреть да улыбаться, произносила непонятное: «Дай то, о чем прошу!» Гадать, чего именно просит, долго не пришлось. Выяснилось, что нужен ей ребенок — ни больше ни меньше! И сразу же ясно стало, что девушку все-таки все знают: чем старше она становилась, тем очевиднее было, что это старуха-ведьма, которая сидела второй месяц взаперти в своем доме. Сновидения стали пугающими, ведьма тянула руки, скалила зубы, как голодная собака, требовала отдать ей ребенка. Люди давно сообразили, что снится она только тем женщинам, у кого есть дети.

Мама и папа слушали бабушку напряженно. Скептицизм на папином лице постепенно сменялся заинтересованностью.

— В итоге женщины стали бояться с вечера ложиться спать, и их мужья решили принять меры. Для начала — сходить к ведьме, поговорить по-хорошему, попросить перестать наводить морок на несчастных, которые ни в чем перед нею не провинились. Пошли. Ведьма на порог не вышла, говорила через дверь. Когда мужики попросили прекратить, оставить жен в покое, она сказала, что все немедленно прекратится, как только ее просьба будет выполнена. Ребенок не погибнет, он нужен, чтобы передать ему колдовской дар. Пришла пора помирать, а нет у ведьмы ни сына, ни дочери, поэтому требуется воспитанник. Сказала ведьма, что мучается сильно, отойти не может, пока дар свой не передаст. Мужики возмутились: кому охота дитя обрекать, ясно же, что дар этот — от нечистого. Атеистами всем полагалось быть, однако не было никого в деревне, кто не верил бы в высшие силы. Одним словом, стали отказываться. Ведьма давай умолять. Суровая была, говорила обычно внушительно, твердо, а тут прямо в голос выла, уговаривала, плакала, никто от нее такого не ожидал. Я, дескать, помогала вам, лечила ваших детей и жен, помогите и вы! У преемника сила будет, знания, вам же лучше, дуракам! Старуха за дверью бесновалась, а мужики слушали, переговаривались, пятились, да и убрались восвояси, не ответили. Той же ночью всем женщинам приснился настоящий кошмар. Ведьма явилась — оно и понятно. Но на этот раз выглядела так жутко, что и не описать: кожа отслаивалась от костей, волосы выпали, глаза глубоко запали и горели желтым огнем, губы были искусаны — видать, от боли, а лицо почернело, как у удавленницы. Все страдания, которые она причиняла своей ворожбой, все грехи отпечатались кровавыми метками на лице и теле, мучилась ведьма, мечтала умереть, а не могла. Смерть отказывалась приходить, отяжелевшая грешная душа не в силах была покинуть гниющее заживо тело. Сказала ведьма, что эта просьба — последняя, больше она умолять не станет. Но коли завтра ей не отдадут ребенка, не принесут к порогу того, кто станет преемником, то все дети, кровь от крови, плоть от плоти тех, кому ведьма снилась в эти недели, умрут. Все до единого погибнут. И деревня вымрет.

— Господи, невероятно! — вырвалось у мамы. — Кто добровольно обречет ребенка на такую судьбу? Что было людям делать? Жребий бросать?

Бабушка вздохнула и покачала головой.

— Нет, не стали на удачу полагаться. Приняли другое решение. Когда утром жены рассказали мужьям об угрозах ведьмы, люди собрались вместе. Собственно, все уже знали, что нужно сделать, иного выхода никто и не видел. Никита Кузин первым вслух сказал то, о чем другие думали: хочет ведьма умереть — пусть умрет. Поможем, если надо! И сразу все кончится — и угрозы, и сны, и страдания старухи. Накрутили друг друга, кулаками потрясли — и двинулись к проклятому дому. Решили сжечь окаянную. Огонь, небось, всё очистит, всё дурное с собой заберет!

— Заживо? Они собрались сжечь ее заживо? — прошептала мама.

Бабушка кивнула.

— И сожгли. Кто бы им помешал? Вся деревня собралась смотреть, как горит мерзкая ведьма. Забыли, как она им помогала, помнили лишь богопротивные речи, то, что насылала кошмарные сны и хотела забрать невинное дитя, во тьму за собой увести.

— А ты? Ты тоже видела, как она горит? — не удержалась я от вопроса.

— Нет. Ни я, ни мама. Мы не пошли смотреть. Я заткнула уши, чтобы ненароком не услышать воплей; после мне казалось, что небо почернело, а запах въелся в стены домов, в листву и кожу людей, которые стояли там и надеялись, что избавились от ведьмы. В первые дни именно так и казалось. Пепелище на месте дома ведьмы чернело и дымилось, пока дождь не развеял дым. Сны прекратились, на лица женщин вернулся румянец. Однако примерно через неделю одновременно все дети заболели: не смогли утром встать с постели, слабели на глазах, не могли ни есть, ни пить. Матери рыдали от горя, отцы метались в поисках доктора, все спрашивали друг у друга, что делать, но никто не знал ответа. И помочь никто не мог, и пророчество ведьмы висело над головами острым мечом.

— Дети умерли? — спросила мама.

На глазах бабушки выступили слезы.

— Все, с кем я играла, собирала землянику, сидела за партой, ссорилась и мирилась, все мои друзья и подруги были мертвы. Ведьма сгубила их, забрала с собой на тот свет, как и обещала. Но на этом все не закончилось. Стали умирать и взрослые, и старики. Кто-то добровольно расставался с жизнью, у кого-то останавливалось сердце, люди конфликтовали и дрались, калечили друг друга. Многие в панике уезжали, бросив насиженное место и имущество, я не в курсе, как сложились их судьбы. Помню, приезжали городские специалисты — милиция, врачи, еще кто-то, облеченный властью. Пожар в доме ведьмы, невиданный мор, следующие одно за другим несчастья — наша деревня была в центре внимания, но я не помню подробностей. Мама воспитывала меня одна, она заболела, ее увезли в больницу, откуда ей не суждено было выписаться, так я и оказалась в детском доме. То время вспоминается мне как сплошная черная полоса, как туман, в котором я брела куда-то, не видя дороги, обезумев от горя и страха. Деревня, где я росла и была счастлива, опустела, превратилась в руины, была стерта с лица земли злой волей. Гнев ведьмы оказался неотвратим, и, я думаю, теперь вы понимаете..

— А вы? — перебил вдруг папа. — Как вышло, что вы выжили, если остальные дети погибли?

Бабушка грустно посмотрела на зятя, точно была виновата в том, что сумела спастись, выжить.