Наизнанку

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Некоторое время спустя я протиснулся в последний проем, кости внутри меня гремели, как кусочки паззла в коробке. Передо мной открылось пространство, освещенное болезненно-зеленым сиянием. Это была камера с изогнутыми стенами, заросшая диким количеством лианоподобной растительности. Я видел ее и посещал раньше, хотя и сквозь мутные фильтры восприятия и понимания, но теперь, когда увидел ее заново, пелена окончательно спала с моих глаз.

Двенадцать ниш, расположенных группами по шесть в каждой, напротив друг друга. Шесть тел с одной стороны — шесть человек, прибывших с «Деметры», и пять с «Европы» — с другой. Скафандр, который был на мне, должен был стоять в той пустой нише, если бы не извращенная удача Ленки Фрондель.

— Я полагаю, это комната для допросов, — сказал я, осторожно пробираясь в глубь помещения. — Здесь собирают существ, похожих на нас — я бы сказал, похожих на них — и извлекают из их разума все, что те знают. Это зло, Ада, или просто настолько выходит за рамки наших моральных норм, что мы не можем даже начать выносить какие-либо суждения?

— Я не знаю, зло ли это, Сайлас. Но знаю, что это безумие. Возможно, оно и не было сумасшедшим, когда отправлялось на свою миссию, но я думаю, что выворачивание что-то с ним сделало — вызвало у него какое-то расстройство, какое-то извращение его души, если у машины может быть такое свойство. Оно замкнулось в себе, стало искаженным: дом с привидениями, охваченный собственным безумием. И это невозможно исправить. Я не знаю, было ли когда-нибудь хорошо, но уверена, что теперь все стало еще хуже, чем было.

— Как думаешь, мы были первыми, кто его обнаружил? Посещало ли оно другие планеты, другие солнечные системы, собирая знания?

— Ты задаешься вопросом, имеем ли мы право уничтожить его.

— Ну?

— Не нам отвечать на этот вопрос. Мы можем повредить ему, но не покончить с ним. Это будут решать другие: разумные существа, как искусственные, так и органические, которые прибудут на Европу после нас. На данный момент мы несем ответственность только за выживших, если кого-то из них можно спасти.

— Это включает в себя людей «Европы»?

— Мы ничем не можем им помочь. Если бы у кого-то из них осталась хоть капля сознания, эвтаназия была бы единственным гуманным действием.

— Как я их увидел? Как я уже побывал в этом месте, если мой скафандр только что попал сюда? Мы с тобой никогда не были участниками экспедиции!

— Сайлас, мы могли позволить себе роскошь синтезировать данные из множества наших собственных источников. Логи и записи с «Европы», конечно, включая информацию, отправленную их исследователями, когда они заходили внутрь. Затем телеметрические и биометрические данные группы «Деметры». Они рассказали нам все, что мы только могли пожелать узнать об этом помещении. Знание о нем никогда не было проблемой — мы просто не могли найти способ добраться до него, не прибегая к помощи Дюпена.

— Мне все еще кажется, что ты могла бы сделать это сама, Ада. Зачем я тебе вообще понадобился?

— Нет ни «тебя», ни «меня», Сайлас. Мы просто разные грани одного и того же искусственного интеллекта. Что мне было нужно — что было нужно нам — так это твоя полная приверженность настоящему, чтобы мы могли направить все наши ресурсы на решение этой единственной проблемы. Кроме того, ты врач, а это пациенты.

— Я чувствую сильное побуждение помочь им, — признался я.

— Это твой глубочайший долг. Ты создан для того, чтобы лечить, а если ты не можешь лечить, то утешаешь.

— А ты?

— Я сделана из гораздо более жесткого материала. Моя единственная забота — чтобы ты процветал. У меня даже нет доступа к твоим превосходным медицинским файлам! Наши инженеры не хотели, чтобы я случайно переписала некоторые из твоих навыков. Все, что я могу делать, — это стоять в стороне и восхищаться.

— Я все еще врач, — сказал я, пробуя это утверждение на прочность. — Все еще врач. Могу быть единицами и нулями, которые тасуются с помощью алгоритмов, но я все еще врач. Врач — это не руки, не глаза и не сердцебиение. Врач — это образование и намерение, намерение лечить, намерение творить добро. — Я сделал паузу. — Я должен чувствовать себя отстраненным от своих обязанностей. Почему я должен заботиться о живых, если никогда не был живым?

— Что ты имеешь в виду?

— Я все еще хочу помочь им. Ничто из того, что ты мне рассказала, не заставило меня изменить свое мнение.

— И не могло быть. Если бы мы вынули это из тебя, от тебя бы мало что осталось.

Пока мы разговаривали, я добрался до шести скафандров из группы «Деметры». Кроме их фамилий, написанных по трафарету над визорами, их было не отличить друг от друга. Это были тяжелые, на вид мощные скафандры, сделанные из сложных металлических деталей, с тщательно продуманными, герметичными соединениями. Они были белыми, но в освещении зала казались бледно-зелеными. Эти скафандры годились не только для вакуума, но и для глубоководных погружений: они были сконструированы так, чтобы одинаково хорошо функционировать как в океане Европы, так и в вакууме за пределами льда.

— Итак. С кого мы начнем?

— С Рамоса. Я уже начала повышать порог его сознания с помощью нейропротеза. Сигналы все еще поступают. Он придет в себя через несколько минут, но нам нужно убедиться, что к тому времени он будет полностью отсоединен от Сооружения.

— Как?

— Мы отсекаем, дорогой доктор. И делаем это быстро, потому что Сооружение почти наверняка обнаружит наше вмешательство, как только мы начнем. Оно находится в спячке, но не мертво. Мы будем резать его нервную ткань. Это будет больно.

— Хорошо.

— Полагаю, клятва Гиппократа не распространяется на злобные инопланетные машины?

— Только не сегодня.

Она издала одобрительный звук. — Мне нравится, как ты держишь удар, Сайлас Коуд.