Наизнанку

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Я потрогал нашивку миссии, продолжая отсчитывать семь фамилий, как будто что-то могло измениться от одного прочтения к другому. Я вспомнил, как доставал результаты экзаменов из конверта и обратно, иррационально ожидая, что оценки улучшатся, если я просто отвернусь. Позже, когда медицина стала моим призванием, мои результаты улучшились почти без усилий. Потому что я любил ее, потому что это было то, для чего я был рожден. Медицина давалась мне легче, чем что-либо другое. Но горечь от ранних неудач все еще преследовала меня.

— Я не являюсь официальной частью миссии, — сказал я, размышляя вслух.

Но я знал, кто я такой. Вся экспедиция на «Деметре» была построена на едва опробованных технологиях, от миниатюрных термоядерных генераторов, которые питали различные модули космического корабля и вспомогательные дроны, до скафандров нового поколения и, наконец, радикальных и рискованных процессов гибернации.

Из-за того, что многое могло пойти не так, корабль не мог позволить себе путешествовать без подготовленного медицинского специалиста, даже если это увеличивало общие расходы и сложность.

Доктор Сайлас Коуд, врач «Деметры» и бортовой хирург.

Я уже доказал свою состоятельность. Через несколько недель после начала нашего круиза возникла проблема с технологией гибернации, когда мы зашли слишком далеко, чтобы развернуться, и никакая внешняя медицинская помощь была нам недоступна.

У Рамоса произошло кровоизлияние в мозг.

Бывший мексиканец-спецназовец не был технологическим триллионером, ученым или искателем приключений. Его единственной ролью в миссии было обеспечение безопасности: оберегать остальных от ненужных неприятностей, поддерживать теплые отношения между экспедиционной группой и гражданскими специалистами миссии и следить за тем, чтобы обе стороны соблюдали контракты и обязательства, согласованные перед отъездом. Когда мы добрались до Европы, он должен был выявить и сообщить о любых необычных факторах риска, связанных либо с подледными работами, либо с инопланетным объектом, который мы прибыли исследовать. У Рамоса не было полномочий переубеждать ни Ван Вута, ни Топольского, но без его сотрудничества и проницательности экспедиция была практически обречена на провал.

Я спас его. В этом заявлении не было гордости, просто признание того, что я уже принес очевидную пользу миссии, развеяло все сомнения, которые могли возникнуть относительно смысла моего пребывания на борту. Рамосу потребовалась срочная нейрохирургическая операция и недели реабилитации. Даже после того, как я спас ему жизнь, не было никакой гарантии, что он все еще будет функционально полезен. Но Рамос был сильным, целеустремленным человеком, и благодаря большой целеустремленности он постепенно восстановил полный спектр функций, без каких-либо проблем с пониманием, речью или мелкой моторикой. Чтобы помочь ему восстановиться, я даже изготовил на корабельном 3D-принтере классическую гитару. Рамос рассказал мне, что в юности он играл, в основном на уроках, которые его заставляли брать против его желания, но все еще помнит некоторые простые мелодии и аппликатуры. В течение этих долгих недель я наблюдал, как он нажимал на лады своими огромными пальцами, едва успевая взять хотя бы одну ноту, но медленно и упорно преодолевая себя. Однажды в нехарактерном для него порыве гнева он разбил гитару вдребезги и больше не хотел ее использовать. Но через день он умолял меня вставить фрагменты обратно в принтер и заказать замену. Я улыбнулся; я уже сделал это.

— Спасибо, Сайлас, — сказал он, держа полупрозрачный инструмент в руках так, словно это был самый добрый подарок, который он когда-либо получал. — Вот эта… Я буду лучше заботиться о ней, как вы заботились обо мне.

— Для этого меня и взяли на борт, — сказал я ему.

Я прошелся по кораблю, отыскав шесть отдельных спальных отсеков для шести из названных участников миссии: Топольского, Рамоса, Брукера, Мортлока, Мергатройда и Дюпена. Это были те шестеро, которые спустились в посадочном модуле. Жилой отсек для седьмого, Ван Вута, находился в крейсерском модуле, все еще находившемся на орбите. Хотя это означало физическое разделение капитана и остальных шести человек, пока спускаемый аппарат и крейсерский модуль были пристыкованы, это было сочтено предпочтительным по сравнению с расточительным дублированием ресурсов объема и массы после разделения модулей. Шесть мест, само собой разумеется, были пусты. Их оставили прибранными и хорошо организованными, с задернутыми занавесками — никто не уходил в спешке, — но меня все равно оставили. Я осмотрел личные вещи, несколько разрешенных фотографий и сувениров на память. Даже с нашим термоядерным двигателем каждый лишний килограмм, доставленный на Юпитер и обратно, не говоря уже о том, чтобы спуститься на Европу, влек за собой штрафные санкции в рамках миссии. Напечатанная гитара была одним из самых громоздких предметов личного пользования, но, по крайней мере, не выделялась из нашего существующего бюджета массы.

Я подошел к стеллажам возле подфюзеляжного шлюза, где мы хранили наши многофункциональные скафандры марки 13-5. Предполагалось, что эти сложные, громоздкие изделия были так же хороши в вакууме, как и под водой, в соленой черноте скрытого океана Европы. Теперь все они отсутствовали, их вешалки блестели и были пусты.

Шесть скафандров, шесть пустых вешалок. Мы взяли с собой только шесть, потому что лишние скафандры были бы слишком дороги и слишком увесисты.

Они вышли наружу.

Я подошел к универсальному шлюзу и проверил его работоспособность. На шлюзах сохранялась информация о том, использовались ли они в последний раз для входа или выхода транспортного средства. Мне нужно было бы проверить остальные, чтобы быть уверенным, но этот шлюз показывал, что в последний раз им пользовались члены экипажа, отправлявшиеся за пределы «Деметры», в океан.

— И что дальше? — спросил я себя, и мой голос эхом разнесся по пустым коридорам и отсекам.

— Хороший вопрос.

Я испуганно обернулся. До этого момента каждое мое впечатление заставляло меня думать, что корабль в моем полном распоряжении. Но я забыл о другом исследователе, о другой фамилии, которой не было на нашивке миссии.

Косайл.

Она сидела, скрестив ноги, на решетчатой панели, одетая в такой же облегающий желтый нагрузочный костюм, какой был на мне. Желтая кепка миссии плотно прилегала к копне распущенных кудрей.

Мое сердце бешено колотилось. — Где, черт возьми, вы были?