Страница 38 из 94
Мы последовали за царапинами в каюту за коридором. Наши нервы, и без того испытанные, были на пределе. Рамос держал мушкет обеими руками, держа его почти горизонтально, и поводил им из тени в тень, как будто в любой момент мог выстрелить. Однако в каюте было так же пусто, как и во всем остальном корабле. По наклонной поверхности стола были разбросаны таблицы и карты, а различные альманахи все еще оставались раскрытыми, одни лежали на самом столе, а другие упали на пол, где они напоминали стаю мертвых птиц с жесткими черными крыльями. В шкафах по всей комнате было еще много книг, а также множество компасов, часов, квадрантов и так далее. Некоторые из этих образцов лежали на столе, а еще несколько в разобранном виде валялись на полу.
— Я не специалист, — сказал я. — Но мне кажется, что эти люди, хотя и прибыли сюда раньше нас, были неплохо экипированы.
Мергатройд пролистал карты. — Они ничем не хуже всего, что есть на «Деметре». И я не думаю, что эти приборы опозорили бы нас. Они не такие модные, как те, с которыми герр Брукер прибыл на борт, но лучше, чем те, что есть на обычном корабле.
— Тогда мы должны отбросить все мысли о том, что эти люди были небрежны в своих приготовлениях, — сказал я. — Возможно, у них не было такого быстроходного корабля или связей с мастером Топольским, но они не были дураками.
— И все же, — сказал Рамос, поворачиваясь, чтобы осмотреть каюту целиком и, как следствие, разрушенный корабль за ней. — Они пришли к этому.
Мергатройд прервал свой осмотр. Он стал похож на статую, изображающую человека, водящего пальцем по открытой странице журнала.
— Генри? — спросил я.
Он пробормотал: — О, боже милостивый.
— В чем дело, приятель?
Рамос и я подошли к нему и встали по обе стороны от него. Мергатройд прижал палец к журналу, как будто какое-то зловещее гипнотическое воздействие не позволяло его оторвать.
— Это журнал «Европы», — сказал Мергатройд.
Я тяжело кивнул, чувствуя скорее сожаление, чем удивление. Мне было жаль Рамоса, который до сих пор, должно быть, надеялся, что, хотя его хозяин и был казачьим ублюдком, он не был лжецом.
Но больше всего беспокоил не сам факт принадлежности корабля. Это была последняя запись в его журнале.
Я бы сказал, что написанное — или более точным было бы нацарапанное в ужасе и спешке:
Я ВЫБРАЛСЯ.
ОНО ВОЗВРАЩАЕТСЯ.
ОНО ПРИБЛИЖАЕТСЯ, ЧТОБЫ ЗАТАЩИТЬ МЕНЯ ОБРАТНО.
ВЕРНУТЬ К ОСТАЛЬНЫМ.
УХОДИТЕ, ПОКА МОЖЕ
По диагонали страницы, пересекая пустые страницы, виднелись бороздки, оставленные ногтями. Я смотрел на эти отметины, с трудом осознавая силу, с которой они были нанесены, и их абсолютную бесполезность. Это было хуже всего. Я не мог представить себе разум, настолько обезумевший от истерического ужаса, что он решил, будто книга — это вещь, за которую стоит цепляться. С таким же успехом можно было хвататься за воздух. И все же силы воли, стоявшей за этим актом отчаянной безнадежности, было достаточно, чтобы изуродовать журнал.
Я осторожно отодвинул Мергатройда от журнала.
Я закрыл его так нежно и тихо, как будто опускал крышку гроба.
— Мы заберем это обратно в лагерь, — сказал я. — Думаю, это может дать ответы на ряд вопросов.
Рамос проворчал: — Он ответит подробнее.
— Сначала мы должны выслушать версию Топольского, коронель. Возможно, у него есть… какое-то объяснение.
— Да. Объяснение, что он солгал нам, всем нам, о причинах этого безумия.
— Мы знаем только, что некоторые люди покинули «Европу», — предостерег я, чувствуя, как нарастает гнев коронеля, как обитатели подножия какого-нибудь дремлющего вулкана ощущают медленное, но пагубное пробуждение своего огненного божества. — Для этого могут быть причины. Вернулся человек, по-видимому, обезумевший… но и для этого могли быть причины. Болезнь. Возможно, вспышка, которая привела к отказу от этой экспедиции.
— Вы думаете… — начал Мергатройд. — Вы думаете… — Казалось, он замкнулся в себе, как сломанный автомат. — Вы думаете… это… то, о чем он говорил, вытащило его отсюда?
— Я думаю, мы не смеем строить догадки, Генри, — сказал я, пытаясь успокоить человека, которого я видел таким невозмутимым перед штормами, холодом и другими превратностями морской жизни. Храброго, надежного человека при любых обстоятельствах, кроме этого. — Опять же, когда мы вернемся в лагерь и обсудим это с мастером Топольским…
— Никаких обсуждений не будет, — сказал Рамос и направился в том направлении, откуда мы пришли, обратно в недра колесного парохода, держа мушкет перед собой.