Наизнанку

Подавив приступ стыда, я достал табакерку и поспешно взял понюшку, чтобы успокоить нервы и прогнать последние следы кошмара. Это была привычка, которая становилась все более обыденной, особенно по мере того, как мы продвигались все дальше на север вдоль норвежского побережья. После отплытия из Бергена ситуация ухудшилась, и кошмар повторялся с нарастающей регулярностью. Я принимал все больше и больше нюхательного табака, чтобы справиться с его последствиями, но с меньшим успехом.

Эти кошмары не были похожи ни на что пережитое мной до того, как я ступил на «Деметру». В них я обнаруживал себя бредущим по едва освещенному каменному коридору, одетым в капюшон, маску или шлем, охваченный ужасным осознанием того, что я сам мертв, всего лишь неуклюжий труп с пустыми глазницами и ухмыляющейся челюстью. Я не мог определить причину этих мучений, кроме как предположить, что после долгих часов взаперти в своей каюте, в обществе одних только книг, зелий и хирургических инструментов, мой разум нездоровым образом сосредоточился - на тонкой мембране, отделяющей живых от мертвых.

Моя единственная надежда заключалась в провале нашей экспедиции — или, лучше сказать, в том, что она прекратится. Возможно, мне было бы легче, если бы мы повернули домой, когда прочесывали бесконечные унылые мили норвежского побережья в поисках проблеска чего-то, в существование чего по-настоящему верил только один человек — и то не самый трезвый и надежный из нас, — а дни становились холоднее, море — суровее, лед — обильнее, запасы — мизернее, корабль все больше изнашивался, общий моральный дух ослабевал, и мрачный капитан-голландец все более откровенно сомневался в наших шансах. Я прекрасно понимал, что это была трусливая надежда. И все же, испытывая такие страдания, как морская болезнь и дизентерия, не говоря уже о других обычных тяготах морской жизни, я с радостью заявил бы о своей трусости всем, кто согласился бы меня слушать.

Я снова спрятал табакерку к тому времени, как раненого коронеля доставили в мою каюту. За эти минуты я успел подготовить главный стол, освободив его от книг, журналов и рукописных страниц, и убедился, что у меня под рукой нужные инструменты и снадобья. Коронель Рамос находился в состоянии сильного возбуждения, когда мичманы втолкнули его в помещение, и был крупнее и сильнее любого из них даже в своем нынешнем состоянии. Потребовалось четверо, чтобы уложить его на стол, и им пришлось повозиться, чтобы привязать его, пока он извивался, как мускулистый угорь.

— Он был безоружен, когда возбудился? — спросил я Мортлока, который был одним из четырех помощников и единственным мичманом, которого я знал по имени.

— В этом-то и заключается удача, доктор. Он всегда полирует свое кремневое ружье, и оно было у него в одной руке, а трубка для чистки — в другой, когда упал блок, и ружье выпало. Мистер Мергатройд завладел им до того, как его смыло через планшир, но я думаю, что если бы он этого не сделал, а коронель все еще держал бы его в руках, вы бы извлекли пулю из одного из нас.

— Тогда давайте будем благодарны за маленькие милости.

Поскольку рана была у него на затылке, я распорядился, чтобы его положили на стол лицом вниз. У него было обильное кровотечение, поэтому я протер пораженный участок так осторожно и тщательно, как только мог, стараясь не давить на кость, пока не убедился, что серьезного перелома нет. Моему осмотру помог тот факт, что Рамос был совершенно лыс, не только на макушке, но и по всей своей массивной голове в форме валуна. Немного волос все еще росло, но он сбривал их каждое утро, оставляя только бороду и усы, за которыми ухаживал с такой же преданностью, как за своим оружием.

— Выглядит не так уж плохо, — заметил Мортлок.

— Нет ни пробитого черепа, ни каких-либо переломов, которые я мог бы обнаружить. Он сделан из прочного материала, наш коронель. Но удар повредил его мозг, что привело к его нынешнему расстройству. Вероятно, наблюдается повышение давления — крови или мозговой жидкости, — которое необходимо снять с помощью трепанации.

Взгляд Мортлока скользнул к изысканному французскому изделию, лежащему в открытой коробке.

— Вы собираетесь проткнуть его этой лягушачьей штукой?

— Это единственное, что может его спасти. — Я посмотрел на четверых мужчин, которые вошли с коронелем. — Это, вероятно, причинит ему некоторый дискомфорт, и вы должны быть к этому готовы. Но я уверен, что процедура сработает, если мы будем действовать быстро. — Я поправил пенсне на носу, чтобы оно не съезжало на кончик. Закатав рукава, я взял скобу и принял наиболее удобное и устойчивое положение для процедуры.

Без предупреждения в каюту ворвались мастер Топольский и миледи Косайл. Первый был облачком черного, вторая — призраком в желтом. Я оторвал взгляд от своих приготовлений, прищурившись сквозь выбившуюся прядь волос.

— Что это? — спросил Топольский в своей тяжелой одежде, распахнутой ветром и мокрой после пребывания на палубе.

— Неотложная медицинская помощь, мастер Топольский.

— Доктор собирается заняться им, — объяснил Мортлок с таким рвением, словно только что получил должность ассистента хирурга. — Понимаете, его мозг не может делать вдохи и выдохи, поэтому он сжимает его мысли.

— Весьма похвальное резюме, — сказала миледи Косайл, сцепив пальцы домиком. — Полагаю, мистер Мортлок скоро напишет стандартную монографию на эту тему?

Мортлок с сомнением посмотрел на меня.

— Эта юная леди снова говорит с сарказмом, доктор?

Я сочувственно кивнул мичману, который изо всех сил старался удержать Рамоса на месте. — Не обращайте на нее внимания, Мортлок. Вы отлично справляетесь.

— А есть ли в этом необходимость? — спросил Топольский, нависая над столом. — Коронель — крепкий мужчина, которому свойственна энергия. Ему просто нужно немного отдохнуть, а не сверлить его, как бочку из-под бренди. — Его тон стал резче. — Он все еще нужен нам, Коуд!

— И моя цель — обеспечить, чтобы он оставался в нашем распоряжении, мастер.

Рамос что-то пробормотал, лежа на столе. Для меня это прозвучало как «тресе», что по-испански означает «тринадцать».