Страница 4 из 5
Когда третью или четвертую откусила, может, шестую – не помню, убрала свободной рукой челку со лба и оставшуюся половину ягоды по всему лицу вдруг размазала. Стою над раковиной, руками на столешницу облокотилась; глаза закрыты, вода шумит, убранная со лба челка падает, прилипает к клубничной мякоти, щекам. Глаза не открываю, от раковины не отхожу.
Мама так каждое лето делала – клубникой мазалась. Только в Сибири клубника называлась «Виктория». Знали еще землянику, она росла в лесу и на кладбище в деревне, а «Виктория» росла у всех в огороде. Ее десятилитровыми ведрами в июне собирали. Приносили вечером домой, мыли сначала «Викторию», потом ведра, потом готовили ужин. Шумящая в кухне, а потом, наконец, выключенная вода означала, что дело сделано. Сейчас мама зайдет в комнату, сядет со всеми смотреть телевизор – теплая, загорелая, с «Викторией» на лице. Вся семья в этот вечер моложе и красивее становилась от маминой маски, не только мама. Вся пахли «Викторией», чистым летним вечером, светлели лицами.
Клубника в моей жизни появилась только годам к тридцати. Одна подруга все говорила – клубника-клубника. Я до этого думала – клубника только в кино. А она – «клубника-клубника», «хочу клубники», «купила клубнику», «ела клубнику со сметаной». Мне такое слышать было неловко. Клубника со сметаной – очень смешно.
Клубника – со сливками. С шампанским, в шоколаде, в кино. Со сметаной – это «Виктория». И с сахаром – «Виктория». И в десятилитровых ведрах в июне, и потом вечером у мамы на лице. И у меня теперь вот над этой раковиной.
Спускаю одну ногу, вторую, ступни касаются теплого паркета. Сижу на краю кровати. Встаю, медленно потягиваюсь. Открываю наконец глаза, вижу потолок – никогда не достать, высокий. В одной футболке слоняюсь по комнате. Босая иду к окну, открываю настежь – на Покровском всегда громыхает трамвай, а сегодня еще звонят в Хохлах, и всё шелестит. Дождь.