Страница 49 из 63
Сумка стояла у кровати, чуть приоткрытая. Я достала блокноты один за другим — плотные, с потрепанными уголками, изрисованные, заляпанные краской. Художественный хаос на каждом листе. Пальцы замерли на обложке одного из них. На обороте — выцветшая наклейка с сердцем, наклеенным наперекосяк. Столько в этом Лены… Но когда я пролистываю пару страниц, сердце сжимается от странного узнавания. Эти рисунки, эти куски текста, обрывки мыслей, даты, бессмысленные, но понятные мне слова…
Я положила дневники рядом на кровати, почти не в силах читать.
— Завтра, — прошептала я в темноту. — Завтра.
Утром свет пробился сквозь занавески тонкой полоской. Вчерашняя злость уже не колет. Осталась только пустота и что-то похожее на щемящую нежность.
Я потянулась к дневникам. Один открывается почти сам на развороте с засохшим лепестком между страниц. Рядом чернильная клякса и надпись:
«Устала быть чужой в собственной жизни. Может, я испорченная? Или просто ленюсь меняться?»
На следующей странице зарисовка: детская ладонь, вложенная во взрослую. Подпись сбоку:
«Варя меня любит. Но за что? За то, что я кричу, а потом не могу объяснить почему? За то, что забываю, когда у нее праздник в садике?»
Я листаю дальше.
Разворот, исписанный почти до дыр:
«Хочу быть мягкой. Теплой. Но я срываюсь каждый раз. Я делаю больно, а потом не могу поверить, что это я.»
«Мне казалось, Максим устал. Но не от работы, а от меня. Я говорю, что люблю, но даже эти слова летят в него, как иглы.»
«А еще я не умею прощать. Может, потому что не умею просить прощения?»
С каждым новым абзацем у меня перехватывало горло. Я не знала, кем на самом деле она или была в прошлом, но в ежедневниках, оказывается, скрывалось столько боли.
«Иногда думаю, что если бы я заснула и проснулась другой, всем стало бы легче. Даже мне.»
Моя рука медленно скользила по строчкам.
— Ты и правда хотела исчезнуть, Лена? — шепот вышел совсем беззвучным.
А, может, она и правда исчезла по собственной воле, и я теперь ее попытка стать лучше? Я сидела в этой тихой комнате с дневником на коленях и не знала, чьи слезы текли у меня по щекам.
Долго не думала и сфотографировала пару страниц на телефон: с ладонями и ту, где Лена пишет, что хочет проснуться другой.
Отправила их с подписью своему психиатру:
«Нашла в старых дневниках. Это может быть важно.»
Палец ненадолго замер над кнопкой отправки в сомнении, но я все же ее нажала.
Иногда Виктория Павловна отвечала не сразу, иногда проходил день или два, если мой вопрос не был срочным. Но в тот момент она почти сразу прочитала сообщение, и я увидела, что она набирает ответ:
«Да, это многое объясняет. Психика — штука сложная и упрямая. Когда человек годами живет с внутренним конфликтом, а потом попадает в сильную травмирующую ситуацию, вроде аварии — может произойти условный “сбой системы”. Подмена идентичности, отстранение, диссоциация — это не выдумка, а способ мозга справиться с травмой. Попробуйте подумать об этом, как о защите вашего разума.»
Я перечитала сообщение несколько раз, особенно цепляясь за слово «защита». Мое изменение — это способ защитить себя? Или окружающих?
Экран погас, а я еще долго смотрела на свое отражение на темном стекле.
Невозможно быть собой, если не знаешь, кто ты. Но тогда мне стало хотя бы немного понятнее, зачем я оказалась на своем месте.
*Максим*
*
Дом напоминал декорацию. Он оставался привычным, но каким-то уж слишком безжизненным без Лены. Точнее, без Лены, которая ушла из дома из-за меня.
Я знал, где она. Полина почти сразу написала короткое ободряющее сообщение без лишних слов, как она всегда умела:
«Она у меня. Все в порядке. Дай ей немного времени».
Я перечитал его несколько раз, словно из этих трех коротких предложений было выжать что-то большее.
Варя уже спала. Я пытался развлекать ее весь день, чтобы она как можно меньше спрашивала про отсутствие мамы, и мне не приходилось бы раз за разом повторять лживый ответ. Поэтому сейчас дочь уткнулась носом в подушку, обняв плюшевого Тоби. Настоящий пес спал тут же, на полу у ее кровати.
Я стоял в дверях и смотрел на эту идиллию, не двигаясь. Я не придумал, куда еще себя деть и чем заняться перед сном, поэтому просто наблюдал за безмятежным сном моей девочки.
Тоби хрюкнул во сне и перекатился набок. Ворон сидел на спинке кресла, вытянув шею. Он уперся в меня янтарными глазами и явно ждал каких-то объяснений.
Я лишь развел руками. Ни ему, ни себе я не могу сказать ничего внятного.
В гостиной пахло мятным чаем и вчерашними ужином, будто время замерло на моменте нашей ссоры. Блины, которые я жарил уже для Вари, и следа своего в доме не оставили. Впрочем, я жарил их на автомате, чтобы хоть что-то сделать. Тесто замешал на молоке, добавил немного ванили и лимона, все, как любила Лена. Теперь от одного запаха еды к горлу подступала тошнота.
Я сел на край дивана и посмотрел в телефон. Никаких новых сообщений. Полина сказала: время. Хорошо. Пусть будет время. Я же хотел быть рядом, а значит, должен был быть терпеливым.
Но внутри все медленно сжималось: как в груди, так и в голове. Каждая минута ее отсутствия казалась чем-то важным, чем-то решающим. Как будто она ушла не просто на ночь, а выбирала, где теперь ее дом.
Я не знал, хочет ли она вернуться. Я не знал, заслужил ли, чтобы она вернулась.
Одна мысль не давала покоя: я просил у нее правды и получил ее. А что дал взамен?..