Страница 24 из 63
— Это Прага, — сказала Полина. — Она тогда ела столько сладкого, что мы боялись, вас не выпустят из страны из-за неправильного воспитания детей. Помнишь, эти вафли в карамели? Ну, конечно, не помнишь. Но поверь: ты тоже была как ребенок. Смеялась, как будто впервые жила.
Я смотрела на фотографии, как на кадры из фильма, в которой когда-нибудь мечтает побывать каждый.
— А вот, — продолжала Полина, открыв уже другой, еще более старый альбом — здесь ты написала, что если когда-нибудь заведешь дочку, то покажешь ей это фото и скажешь: «Вот так нужно радоваться, когда тебе подают горячие трдельники». И показала же, не зря потом Варя вовсю уплетала выпечку.
Мы перелистывали страницу за страницей. Я смотрела на легкие, почти не постановочные фотографии. Пейзажи, натюрморты. Люди смеялись, ели, щурились на солнце. Где-то на фоне гор. На некоторых фото — в гостиницах. Где-то — у моря. Я увидела кадр, где была Полина и... я?
— Это… я? — медленно спросила я, не отводя взгляда от фото.
— Угу. Слушай, ты офигенно фотографируешь, кстати. Мне тебя так не хватает, когда нужно сделать нормальный портрет.
— Я? — снова недоверчиво уточнила я.
— Ну да. Это, наверное, ты тоже забыла? Мы тогда с тобой каждый отпуск носились с пленочным «олимпусом», ты снимала двери и вывески и говорила, что из них можно собрать характер города.
Я молчала, даже не знала, как отреагировать. Все это звучало чуждо, но поэтично и атмосферно.
— У тебя была серия «Двери». Ты говорила, что люди выбирают себе дверь по характеру. Ты еще сняла такую странную немного и очень яркую из облупленного металла с латунной ручкой и сказала, что это я.
Я улыбнулась, примеряя на себя эту мысль:
— Я, значит, еще и фотограф?
— Немного. По настроению. Но глаз у тебя был точный. Максим всегда шутил, что у тебя талант замечать красоту в чем-то совсем простом.
— Может, мне стоит попробовать еще раз, — прошептала я, почти себе под нос.
Полина кивнула, услышав мой комментарий:
— Стоит. Сто процентов.
*Максим*
*
Я поставил сумку на землю и, передвигаясь на цыпочках, отстегнул Варю из детского кресла. Она уснула в машине на обратной дороге, но, к счастью, проснулась легко, без капризов, только потянулась и сразу уставилась на шапку-динозавра, которую мы купили после батутного центра. Удивительно, как мало нужно для счастья, если тебе семь.
— Мам, я принесу Полине фломастеры! — крикнула она, прежде чем я успел напомнить про необходимость разуться в прихожей.
Лена и Полина все еще были в доме, устроившись на диване в гостиной. Смех, чашки, шоколад, разлетевшийся по столу, как пыльца, и голос Лены, тот, которого я не слышал уже давно: легкий, звонкий, радостный.
Я не стал мешать. Сказал, что немного поработаю, и ушел наверх, в кабинет. Варя осталась в женской компании.
В кабинете было значительно тише. Стол, как всегда, содержался в идеальном порядке. В самом начале наших отношений, когда мы еще даже не съехались, Лена шутила, что все предметы я раскладываю по линеечке: тетрадь, ноутбук, ручка в деревянной подставке — все всегда должно было находиться на своих местах. Так было и сейчас, идеально и четко, даже пыль почти не осела.
Я открыл нижний ящик, и он — конечно же — все еще был там: большой белый конверт с несколькими распечатками.
Я не открывал его с того дня, как привез из офиса, как будто это что-то могло изменить. Как будто простая дистанция между мной и документами, преграда в виде бумажного конверта спасала от последствий.
Я положил его на стол, потом взял в руки, почти физически ощущая вес нежеланных решений.
«Заявление о расторжении брака»
, — гласила первая строка документа. Там же виднелась ее подпись. Дальше шло соглашение о совместной опеке. Соглашение о разделе имущества было почти символическим, мы никогда не дрались за квадратные метры или купленную бытовую технику.
Я не хотел подписывать эту пачку бумаг, я не верил, что она правда уйдет. Тогда, до аварии, она была другой: уставшей, холодной. Ее голос больше походил на бормотание человека, потерявшего смысл жизни.
А сейчас?
Сейчас она смеялась на кухне, готовила, спала в моей футболке и выходила к завтраку заспанная и непринужденная. Смотрела на Варю с таким теплом, будто снова училась быть мамой. Смотрела на меня…
Иногда я ловлю себя на мысли: если бы мы только встретились сейчас, если бы все это было началом, а не продолжением разбитого.
Я провел пальцем по углу бумаги, встал с места. Подумал, может, выкинуть их? Ритуально сжечь на костре для барбекю?
Но все же оставил папку на столе.