Страница 16 из 63
Я села рядом с Максимом. Панкейки остывали на тарелке, но мне было все равно. Мужчина повернулся ко мне, едва заметно коснулся плечом, и в этом касании ощущалось спокойствие и поддержка. И именно в эту секунду, когда я снова подумала о том, что, может, жизнь здесь станет моей настоящей, что я впишусь, совесть ударила с особенной силой.
Я лгала с самого начала.
Каждый взгляд, каждое сказанное слово — ложь. Я не Лена и никогда ею не была. И не стану.
Да, я, наверное, смогу быть здесь. Скорее всего даже смогу полюбить семью — я уже почти это сделала.
Но стать той, кого они уже любят… нет, это мне никогда не удастся.
И вдруг черника на тарелке показалась чересчур яркой, слишком настоящей. А я поняла, что я на самом деле тоже настоящая: не Алина, не Лена, не кто-нибудь еще, а самая настоящая обманщица.
* Максим *
*
Я стоял у раковины и загружал посудомойку, день за днем методично окружая себя панцирем из быта. Привычными движениями отправлял в машину тарелку за тарелкой, кружки, вилки, сковородку. Слушал плеск воды в раковине, ощущал скрип стекла под пальцами. Все этим утром шло до странности спокойно, даже слишком.
Лена сидела за стойкой и допивала какао из ее любимой кружки, которую она взяла, то ли вспомнив ее, то ли случайно выбрав ближайшую. Кто-то другой мог бы не заметить, но мне это казалось важным: мелочь, но говорящая.
Она выглядела усталой, но как будто легче дышала. Меньше напряжения в плечах. Меньше растерянности в глазах. Что-то внутри нее сдвигалось. Только возвращалось или рождалось заново, я не знал.
Она рисовала, варила какао, готовила завтрак, разговаривала с Варей, пусть осторожно, неловко, но старалась.
И я вдруг почувствовал себя нормально, почти счастливо, как будто все налаживалось.
Лена стала похожа на себя, ту женщину, с которой я прожил столько прекрасных лет. Не полностью, конечно, она все еще держалась немного на расстоянии, как будто ждала подвоха, но подходила все ближе и, кажется, готовилась жить дальше.
Я нажал на кнопку, закрыл дверцу посудомойки и обернулся. Она перехватила мой взгляд и слабо улыбнулась, но не как раньше, а по-новому.
Я улыбнулся в ответ, и вдруг сердце внутри сжалось.
Меня резко уколола вина. Такая, от которой перехватывает дыхание. Которая не просто гложет, а практически ломает изнутри.
Она смотрела на меня, а я теперь думал только об одном: она не знает.
Не знает, что за пару месяцев до аварии мы собирались развестись. Не в ссоре, не со скандалом, мы просто оба были вымотаны, устали от бесконечной тишины между нами, которая была громче криков. Мы тогда сели за стол, как взрослые, и все обговорили.
Совместная опека, раздел имущества без претензий, бумаги были готовы и включали в себя все важные пункты.
Мы отложили подписание совсем ненадолго, но случилась авария, потеря памяти и новый старт.
И я решил ничего не говорить.
Я убедил себя, что это к лучшему. Что, может, у нас действительно появился второй шанс.
Что не стоит разрушать его ради прошлого, которое мы оба хотели забыть.
Я видел, как она смотрит на Варю, как путается, пытается, стесняется, и молчал каждый день, день за днем, потому что так было легче.
Но сейчас, когда все начало становиться лучше, когда в доме снова пахло ее едой, и она сидела рядом со следами какао на губах, я почувствовал себя самым паршивым человеком на свете, потому что всегда ждал от нее честности, а в итоге соврал первым.
Она хотела развода, именно она, не я. Это не та правда, которую я хотел бы помнить. И тем более не та, которую мог бы ей сейчас рассказать.
Лена тогда сидела напротив меня за кухонным столом, сжимала пальцы на кружке, спина оставалась прямой, но глаза были потухшие.
— Я больше не могу, — сказала она впервые. — Я как будто все время в клетке. И кем бы я ни пыталась стать — все не выходит. Ни матерью, ни женой, ни художницей. Просто никем.
Я пытался говорить, обсуждать. Предлагал варианты: отдохнуть, взять паузу, съездить куда-то вдвоем — к родителям, к морю. Обещал пересмотреть расписание, взять на себя больше забот с Варей. Говорил, что у нее, возможно, депрессия, усталость, сезон, авитаминоз, черт знает что. Говорил все, кроме главного — что я в ужасе. Что не хочу ее терять.
А потом случилась беременность. После четырех протоколов, после всех «больше не буду», после таблеток, уколов, слез и врачей, вдруг оказалось, что последний протокол сработал. Я помню, как мы сидели в машине, когда узнали, я сжимал ее руку и надеялся, что этот ребенок все исправит.
— Может, это знак, — с надеждой предположил я.
Но Лена была непреклонна.
— Я не лишу тебя общения. Никогда, — сказала она. — С обоими. Но я все равно хочу развода. Я не могу так больше.
Я не кричал, не ломал мебель, хотя хотелось. Просто сказал, что понимаю, и что я виноват. И если ей нужна свобода, я не буду держать.
Я не хотел мстить, не хотел все решать через суд. Не хотел становиться тем мужем, которого она возненавидит еще сильнее.
Я хотел остаться для нее хоть кем-то важным и близким, если уж не мужем.
И вот теперь она снова оказалась рядом и не помнила ничего из этого. А я продолжал молчать о том, что она не хотела больше нас. Что готова была уйти. Что все, что я сейчас ожидаю, — это не возвращение ее памяти, а обнуление.
И все бы было проще, если бы я злился и считал ее предательницей, но я не мог.
Потому что я знал — тогда, в той кухне, среди тишины, — она просто медленно умирала в несвободе, и честно сказала об этом.
А я все еще не знал, что страшнее: что она это вспомнит или что не вспомнит никогда.