Страница 13 из 63
К счастью — а может, к ужасу — нас прервали. Раздался звонок в дверь, короткий, уверенный. Я молча поднялся, подал ей руку, хотя она, кажется, не особенно нуждалась в помощи, и вышел в коридор первым.
Родители приехали с Варей.
Я открыл дверь и почти сразу же почувствовал, как в груди защемило. Вошла мама в ее самом любимом шарфе в мелкий цветочек, который я среди прочих подарков дарил на последний юбилей, папа с ворчливым видом, будто всю дорогу за рулем его держали насильно, и Варя — в новом сарафане, с заколкой в форме котенка и рисунком в руках.
— Папа! — крикнула она и тут же рванула ко мне.
Я присел на корточки, поймал ее в объятия, и сердце сжалось от счастья, боли и какого-то неуловимого страха одновременно. Она пахла яблоками и солнцем, чистой кожей, ее любимым шампунем, немного пылью от дороги. Моя девочка, мой смысл жизни.
— Привет, котенок, — прошептал я, прижимая ее крепче. — Я очень скучал по тебе.
Она отстранилась, посмотрела на меня снизу вверх, уже с той своей серьезностью, от которой невозможно скрыться:
— А мама правда дома?
Я кивнул, не успев ответить словами, но она уже сорвалась с места.
— Мама! — звонко выкрикнула она так, будто все время только этого и ждала. Я не успел ничего сделать — ни остановить, ни предупредить.
А потом Варя застыла на месте буквально за шаг до того, чтобы броситься в объятия Лены. Я видел, как ее лицо меняется — сначала изумление, потом легкое сомнение, потом что-то тонкое, тревожное. Глаза ее остановились на Лене, и я понял — она почувствовала.
Ноги у меня налились свинцом. Воздух в легких вдруг лишился кислорода, как на высоте. Я хотел подойти, подхватить дочь, обнять, сказать, что все хорошо, что мама просто немного устала, но не смог.
— Варя… — позвал я тихо, — это же мама. Она просто болела, но ей уже лучше.
Дочь оглянулась на меня, потом снова на нее и уже не побежала, подошла медленно, остановилась и только тихо сказала:
— Ты не улыбаешься, как мама.
Я не знал, что ответить.
Моя мама подошла ближе, обняла Варю за плечи, как бы сглаживая эту ситуацию и ограждая внучку. Она посмотрела на Лену с внимательной добротой, но я уловил в ее взгляде ту же самую тень. Легкую, почти незаметную и все же — тревогу.
— Она просто устала, котенок, — сказала мама, мягко улыбаясь. — Вот увидишь, скоро все будет, как прежде.
Я знал, что не будет, но промолчал.
Варя подошла еще ближе к Лене. Слишком осторожно, осторожнее, чем к любой малознакомой двоюродной тете, с которой не видишься месяцами. И все же подошла. Посмотрела, подняла голову. Ее глаза были слишком серьезны для ее возраста.
— Ты рисовала?
Лена медленно кивнула с натянутой улыбкой. Я видел, как она борется с чем-то внутри, возможно, с виной, с желанием быть честной, с невозможностью ей быть.
— Я старалась, — сказала она.
— Ты забыла, что я люблю фиолетовый, — бросила Варя с легким упреком, как будто в этом и было главное доказательство ее подозрений. — Раньше не забывала.
Я сглотнул. Хотел сказать: «Ты права». Хотел оправдать жену, хотел соврать, но не сказал ничего. Просто подошел к дочери и аккуратно, сдержанно, но крепко обнял ее за плечи.
— Дай маме время, Варя, хорошо? — прошептал я. — Ей нужно вспомнить многое, а мы ей поможем.
Малышка серьезно кивнула. В ее лице была уже не детская, а почти взрослая решимость. Но мысленно я понимал — трещина в нашей семье уже пошла. И теперь все зависит от того, как мы защитим фундамент от разрушения.
— Варюша, котенок, давай мы пока с дедушкой отнесем твои вещи наверх, — предложила мама, осторожно глядя на нее. — Умоешься, а потом спустишься, перекусим все вместе. Дорога ведь долгая.
Варя кивнула без особого энтузиазма, но и без возражений. Послушно взяла свою сумку, потянулась за бабушкиной рукой и пошла вверх по лестнице, кинув на ходу короткий взгляд не то в мою сторону, не то на Лену. Я уловил в этом взгляде осторожность, как будто она проверяла: осталась ли ее мама в доме, где теперь все чуть-чуть перекошено.
Когда они скрылись за поворотом, я повернулся к Лене. Она стояла неподвижно, как будто последние силы ушли вместе с Варей. Глаза все еще влажные, но не заплаканные.
Я подошел к ней медленно, без резких движений. Взял ее за руки и почувствовал, что ладони холодные. Пальцы напряжены, как будто она до сих пор держит кисть и боится уронить ее. Сжал ее руки в своих аккуратно, с той осторожностью, с какой держат человека в больничной палате.
— Ты справилась, — сказал я тихо. — Я горжусь тобой.
Она взглянула на меня, и в этом взгляде было так много всего, что я почти не выдержал. Благодарность, усталость, желание исчезнуть. Ощущение, что она — в ловушке, или что не знает, как вернуться. Может, никогда не знала.
Губы дрогнули. Казалось, она все-таки вот-вот заплачет. Еще мгновение, и все, и я обниму ее, и она провалится в мои руки. Но она не заплакала, сделала вдох — медленно, как будто отсчитывая секунды — и выдохнула также медленно. Сила, которую трудно назвать храбростью, но невозможно не уважать.
— Спасибо, — сказала она еле слышно, но не слишком сдержанно. Словно за этот день она уже исчерпала весь запас тепла и теперь выдавала остатки по капле.
Я кивнул, не отпуская ее рук. Хотел сказать что-то еще, но не стал. Иногда молчание лучше утешает.
— Я, наверное, немного отдохну, — добавила она. Голос все такой же тихий, но твердый. — Немного слишком всего.
— Конечно, — сказал я. — А я пока займусь ужином. И, если ты не против, приглашу родителей остаться поужинать с нами?
Она чуть улыбнулась, но не так, как раньше, без легкости. Но все же — улыбнулась.
— Конечно, почему бы и нет, — сказала она, и в этих словах было что-то усталое. Словно сказать «нет» она не имела права. Словно не решалась быть хозяйкой в собственном доме. Или в доме, который теперь ей не до конца принадлежит.
Я провел пальцем по ее руке, коротко, как прощание, и отпустил.
— Если что-то понадобится — просто позови, — сказал я.
Она кивнула, повернулась медленно, как будто каждый шаг отдавался в спине тяжестью, и ушла наверх.
Я остался стоять в мастерской, среди запахов краски и тишины, в которой, как ни странно, все еще звучал ее голос.
Иллюстрация. Варвара Сотникова