Страница 10 из 63
Видеозвонок — мама
».
Я без колебаний нажал «ответить».
— Алло, — голос у меня все еще был хрипловатым после долгого молчания.
На экране появилась мама. Она сидела на кухне, на фоне мелькали знакомые обои с цветами и стул с пестрым чехлом, который когда-то Варя с помощью Лены расшила пайетками.
Где-то сбоку слышался Варин смех.
И еще чей-то голос — низкий, чуть глуховатый: отец. Наверняка играли в «Таможню», одну из Вариных любимых игр. Она всегда изображала сурового офицера, требовала «паспорт и декларацию» даже у плюшевых мишек.
— Максим… — голос мамы казался мягким, но настороженным. — Ну что? Забрал Леночку? Как она? Как вы вообще?
Я выдохнул.
Нужно было что-то сказать ободряющее, но не фальшивое. И в то же время не слишком правдивое, чтобы не тревожить маму.
— Да, забрал. Она уже дома, — я попытался улыбнуться. — Потихоньку привыкает. Устала, конечно, но держится.
— Бедная девочка… — мама покачала головой, глаза ее наполнились слезами, но она смогла совладать с эмоциями. — И ты там не забывай, что ей сейчас особенно тяжело. Все новое, память путается, сама не своя…
Я кивнул, снова сжал пальцы. Да как тут забудешь. Особенно когда она смотрит на тебя и будто видит впервые.
Мама отвлеклась на секунду — Варя что-то кричала.
— Бабушка! Он вез контрабанду! У него носки с ананасами! — услышал я и невольно улыбнулся.
Боже, как же я скучал по ней. По ее звонкому голосу. По этим нелепым обвинениям и категоричным приговорам.
— Варя как? — спросил я.
— Хорошо. С дедушкой неразлучны. Но, конечно, спрашивает, когда домой. Скучает. Рисунок вот вчера нарисовала — вас троих. Подпись: «Скоро мы снова будем вместе».
Я сглотнул.
— Скоро будем. Обязательно. Мам… — голос сам по себе стал тише, будто что-то внутри сжалось. — А если… если она все-таки не вспомнит?
Мама на экране чуть прищурилась. Повисла пауза. Она вздохнула: коротко, как будто собиралась с ответом:
— Вспомнит, Максим. Конечно, вспомнит. Просто всему нужно время.
— А если все-таки не вспомнит? Если мозг не восстановится? — вырвалось у меня. — Ну вот совсем.
Мама мягко улыбнулась. Это была та самая, устойчивая, почти упрямая улыбка, с которой она лечила все мои детские страхи.
— Значит, вспомнит сердцем, — произнесла она твердо. — А сердце, сынок, не обманешь. Оно знает, кого любит.
Я молча кивнул, как будто соглашался. Как будто поверил. Но где-то внутри скребло. А если все не так просто?
— Поцелуй Варю от меня, ладно? Я понимаю, что сотрудника таможни на смене лучше не отвлекать…
Мама рассмеялась, покачала головой, глядя куда-то в сторону — туда, где явно свирепствовала моя дочь в роли офицера.
— Обязательно. Все передам. Держись там, мой хороший.
Я кивнул и разъединил звонок.
И еще несколько минут просто сидел, уставившись в экран.
Туда, где только что были знакомые стены, обои с цветами, Варин голос, мамины глаза.
И теперь осталась пустота. Рабочий стол. Несколько ярлыков. И все то, в чем я не понимал, с чего начать.
Но в итоге я все-таки поработал, погруженный в дела, почти два часа подряд, решая срочные задачи и отвечая на письма, которые не могли ждать. Медленно, но уверенно, я успевал закрыть самое важное, оставляя менее срочное на потом. Когда экран наконец померк, а пальцы устали от набора, решил сделать перерыв и проверить, как там Лена.
Заглянув сначала в спальню — никого. На кухне — пусто. Сердце слегка забилось сильнее: где же она? И вот, в самой глубине первого этажа, за приоткрытой дверью мастерской, я увидел ее.
Она стояла неподвижно, словно в оцепенении, перед огромным полотном, которое едва помещалось в комнате, изображенное пламя ярко горело на фоне бездонной черноты. Это была ее последняя картина до аварии, и в каждом мазке красной краски чувствовалась живая энергия, страсть и тьма.
Я подошел тихо и заметил, как она осторожно касалась пальцами алых мазков, будто боясь разрушить что-то хрупкое. Она вздрогнула и, обернувшись, смутилась, как будто почувствовала себя застигнутой в момент слабости.
— Прости… — тихо выдохнула она, глаза избегали моего взгляда.
Я покачал головой, улыбаясь и стараясь передать спокойствие:
— Не стоит. Это твоя мастерская. Здесь нельзя извиняться, не за что. Это твой мир.
Она кивнула, словно на мгновение освободившись от тяжести, и с чуть более уверенным голосом призналась:
— Я хочу рисовать снова. Я люблю это.
Я взглянул на нее, и внутри что-то отозвалось — тревожный огонь, который я так жаждал почувствовать. Мне оставалось лишь улыбнуться и поддержать:
— Тогда рисуй. Это твоя сила, часть тебя. Я всегда рядом.
В этот момент я ощутил тихую радость, как будто смог увидеть тот самый свет в глазах жены — того самого человека, которого знал и любил. Это был знак, что жизнь продолжается. Или мне хотелось верить, что это был он.