Страница 23 из 133
Приятные воспоминания об озере уступили место мрачным. Ахейя снова очутилась в своей спальне: Кэл пытается оторвать ее от тела Яонниса, в руке у нее зажат окровавленный нож, она слышит собственный безумный хохот. Если бы не Кэл, она, наверное, никогда не покинула бы Келосерос.
Вернувшись в реальность и размышляя о своем положении, Ахейя обхватила руками колени и позволила себе поддаться отчаянию на минуту – всего на минуту. Она знала, рано или поздно придется собраться с силами и смело встретить то, что ждет за пределами этой комнаты, но тьма, которая была ее частью, подавляла, угнетала, нашептывала ей в ухо зловещие слова, говорила, что своим побегом она подписала Кэлу смертный приговор.
Слезы падали на руки, сердце болезненно сжималось в груди. Она подумала об Ариоке, о символе ее души у него на предплечье. Ей стало нехорошо, по телу побежали мурашки, когда она вспомнила прикосновение его рук, вспомнила, как он пробовал на вкус ее язык, ее губы, как он ухмылялся, глядя на ее страдания. Ахейя повторяла себе, что он мерзкий, отвратительный садист, пыталась цепляться за гнев, но ничто не помогало: стало жарко, голова закружилась. Она тряхнула головой, как будто это могло избавить от тупой боли, возникшей между ног; эта предательская боль, этот жар были доказательством того, что тело жаждало его прикосновения, хотело, чтобы он был рядом. Она сама, ее сознание тоже желали его близости – но не для того чтобы заниматься с ним сексом, а для того чтобы перерезать ему глотку. Потому что Ахейя была в его власти, он мог заставить ее потерять контроль над собой, лишь проведя пальцами по белому «отпечатку» ее души, и это приводило в ярость.
Неужели отныне так будет всегда? Неужели она всегда будет испытывать это влечение к нему даже после того, как покинет его владения?
«Возьми себя в руки. Ты не хочешь его», – повторяла она, как мантру. Ахейя поднялась с пола, пересекла комнату, открыла платяной шкаф и принялась перебирать одежду. Все было слишком велико для нее; в шкафу висели черные рубашки вроде тех, которые носили Ариок, Люк и Шайрон, и Ахейя задумалась о том, кому могла принадлежать эта комната. Она выбрала наугад какую-то рубаху, которая показалась ей достаточно удобной, и направилась к боковой двери, расположенной справа от шкафа.
Войдя в просторную полутемную ванную комнату, она нащупала слева туалетный столик из шероховатого камня, оперлась на него обеими руками, сделала глубокий вдох и подняла глаза на свое отражение. В полумраке Ахейя выглядела изможденной, обессиленной, словно стояла на пороге смерти; лицо было перепачкано красным песком, волосы безнадежно спутались, на белой коже предплечий и кистей выделялись бледно-розовые шрамы.
Они исцелили ее.
«Зачем исцелять, если раны были нанесены намеренно?»
Ахейя покачала головой, чувствуя фантомную боль в ногах, и сняла платье. Она не хотела его больше видеть. Это было одно из ее любимых платьев, одно из самых удобных, какие у нее имелись, но с ним оказалось связано слишком много плохих воспоминаний. Она содрогнулась, увидев себя в зеркале – совершенно нагую, если не считать маленьких ножен, укрепленных на бедре.
Пустых ножен.
Кинжал с белой рукоятью – твою мать, он был такой красивый – Ахейя выронила два дня назад. Она точно помнила, в какой момент это произошло; она как раз дралась с одним из волков, населявших Черный лес. Ахейя оставила ножны на память – по крайней мере, так она собиралась отвечать тем, кто спросит об этом. Но на самом деле ей нравилась резкая боль, которую она испытывала, затягивая ремень до предела. Боль вносила ясность в мысли.
Ахейя расстегнула ремень, зашипела, снимая ножны; на коже остался ярко-красный отпечаток. Жжение и боль – это было хорошо. Боль была реальной. Она позволяла Ахейе на несколько минут отвлечься от жизни, от проблем. Все становилось проще.
Она сглотнула ком в горле, сделала глубокий вдох, но воздух по-прежнему был тяжелый и горячий, он словно сопротивлялся, не желал поступать в легкие.
– Я не знаю, что мне делать, – прошептала Ахейя, ни к кому не обращаясь, глядя на ремень, который держала в руках. Она не хотела произносить это вслух, но сердце тоскливо сжалось, и слова просто вырвались: – Боги, как мне хотелось бы, чтобы ты сейчас была здесь. – Она снова взглянула на свое отражение, на миг представила, что голубые глаза, которые смотрели на нее из зеркала, принадлежат матери. – Я не знаю, как с этим справиться.
Она чувствовала себя такой одинокой, такой беспомощной. Алхира была ее целью уже давно, и Ахейя настолько сосредоточилась на этой цели, на конце пути, что не позволяла себе задумываться о том, что будет дальше. И вот теперь она оказалась здесь, она добилась того, к чему стремилась, но не испытывала ни радости, ни облегчения, на которые надеялась.
«Семь дней, а потом что, Ахейя?»
Она уронила кожаный ремень на пол, принялась тереть глаза и терла до тех пор, пока в темноте не вспыхнули разноцветные пятна.
В мыслях царила неразбериха, Ахейя не могла ни на чем сосредоточиться. А может быть, она не позволяла себе задумываться о дальнейших действиях? Ей показалось, что мозг сопротивляется попыткам осмыслить ситуацию.
«Почему ты не позволяешь мне думать?»
«Сосредоточься. Сосредоточься. Сосредоточься».
Ахейя убрала руки от лица и поморгала, пытаясь разобраться в хоре голосов, которые звучали в голове.
«Я хочу есть».
«Почему у меня совсем нет сил?»
«Почему здесь так темно?»
«Я очень, очень голодна».
Ахейя заскрежетала зубами и разрешила себе бросить последний взгляд в зеркало.
– Завтра. Я подумаю обо всем этом завтра.
Девушка в зеркале смотрела на Ахейю с сомнением. Но ее это не удивило: ее всегда одолевали сомнения, всегда терзала неуверенность в себе, надоедливый голосок вечно оспаривал каждое ее решение.
Это так утомляло.
Она решила поразмыслить о своих возможностях и дальнейших действиях завтра, а сейчас постараться отключиться от всего и дать мозгу отдохнуть. Ахейя шагнула в довольно большую нишу, находившуюся между ванной и раковиной, которая выглядела как устаревшая версия душа в ее ванной комнате в Келосеросе. Если это действительно душ, подумала она, здесь должна быть какая-то ручка или рычаг, чтобы включить воду.