Страница 42 из 45
Глава 27. Голос за спиной
Прошла неделя. Потом вторая. Потом месяц.
Амелия жила как в лихорадке. Она просыпалась среди ночи и лежала без сна, глядя в потолок, а перед глазами стояло лицо парня с третьего ряда. Его темные глаза, его манера наклонять голову, его фамилия — Штерн, — выведенная аккуратным почерком в журнале посещаемости. За месяц она выучила о нем все, что можно было узнать, не вызывая подозрений.
Альберт Штерн. Двадцать лет. Перевелся на третий курс филфака из другого университета. Причина перевода — «по семейным обстоятельствам». Учится хорошо, но не блестяще. На парах внимателен, но неразговорчив. Друзей среди однокурсников пока не завел — держится особняком, хотя девушки уже начали обращать на него внимание. Еще бы, с такой-то внешностью.
Все это Амелия выяснила окольными путями: заглянула в личное дело в деканате, расспросила куратора, пару слов перекинулась со старостой. Она знала, что это ненормально. Знала, что ведет себя как сталкер, как безумная, как женщина, которая не может отпустить прошлое. Но ничего не могла с собой поделать.
Она не решалась подойти к нему.
Каждый раз, когда семинар заканчивался и студенты начинали собирать вещи, Амелия чувствовала, как внутри все сжимается. Она смотрела на Альберта — на его темные волосы, на его руки, такие похожие на руки Яна, — и хотела сказать что-то. Хоть что-то. «Задержитесь на минуту». «Можно с вами поговорить?». «Вы знаете, кто я?». Но слова застревали в горле. Она прирастала к кафедре и молча смотрела, как он уходит. Раз за разом. Неделя за неделей.
Она боялась. Боялась его реакции. Боялась, что он не знает, что он не помнит, что для него она — просто преподавательница, странная женщина средних лет, которая слишком пристально на него смотрит. А вдруг он знает? Вдруг Ян рассказал ему о ней? Но тогда почему он молчит? Почему не подходит сам?
Мысли крутились по кругу, и каждая оканчивалась тупиком.
Однажды в конце октября, когда листья уже облетели, а воздух стал по-зимнему прозрачным, Амелия после пар вышла в университетский парк. Она часто сидела здесь на старой скамейке под липой — проверяла тетради, пила кофе из картонного стаканчика, смотрела, как студенты спешат мимо по своим делам. Это место успокаивало ее. Здесь было легче дышать.
Она уже собиралась уходить, когда заметила знакомую фигуру.
Альберт.
Он шел по аллее один — высокий, стройный, в темном пальто, с сумкой через плечо. Ветер трепал его темные волосы, и в этом свете, в этом движении он был невероятно похож на Яна. До боли. До спазма в горле.
Амелия замерла. Сердце забилось часто-часто, как пойманная птица. Она смотрела, как её взрослый сын уходит по аллее, и вдруг поняла: она не может больше ждать. Не может ходить вокруг да около. Месяц прошел — целый месяц! — а она так и не сказала ни слова.
Она встала. Пошла за ним. Сначала медленно, потом быстрее. Он свернул на боковую дорожку, ведущую к старому фонтану. Она ускорила шаг. Расстояние между ними сокращалось. Двадцать метров. Десять. Пять. Она уже видела его профиль, его ресницы, его чуть сутулые плечи — он сутулился совсем как она в юности.
Она открыла рот. Набрала воздух в легкие. Сейчас. Сию секунду.
— Аль…
Она не договорила, за ее спиной раздался голос.
— Я так скучал по тебе, любимая.
Амелия застыла. Это было как удар молнии — мгновенный, парализующий, выбивающий почву из-под ног. Она сразу узнала этот голос. Она узнала бы его из тысячи, из миллиона, через любые годы и расстояния. Низкий, с легкой хрипотцой, обволакивающий, как теплый мед. Голос, который когда-то читал ей стихи немецких поэтов. Голос, который так много лгал ей…
Она медленно, очень медленно обернулась.
Перед ней стоял Ян.
Двадцать лет. Прошло двадцать лет — а он почти не изменился. Драконы стареют иначе, медленнее, скупее. Те же темные волосы — может быть, чуть тронутые сединой на висках. Те же карие глаза — глубокие, бездонные, с тем самым золотистым отблеском, который она так хорошо помнила. Те же скулы, та же линия челюсти, та же хищная грация в каждом движении. На нем было темное пальто, шарф, кожаные перчатки. Он стоял в двух шагах от нее — живой, настоящий, реальный — и смотрел так, словно не было этих двадцати лет. Словно не было того утра, когда она проснулась в пустой квартире. Словно не было письма, которое она выучила наизусть и до сих пор помнила.
— Здравствуй, Амелия, — сказал он.
Она не могла пошевелиться. Не могла вздохнуть. Не могла отвести от него взгляд. Шок был таким сильным, что тело перестало слушаться. Руки повисли плетьми. Голос пропал. Она просто стояла и смотрела на него, и внутри у нее рушилось все, что она медленно строила двадцать лет. Все ее спокойствие, вся ее размеренная жизнь, весь ее тщательно возведенный мир — все это в один миг превратилось в пыль.
Он сделал шаг к ней. Она отшатнулась — инстинктивно, как от огня.
— Не бойся, — сказал он. — Я не причиню тебе вреда.
Она открыла рот, но не смогла выдавить ни звука. Голос вернулся не сразу — хриплый, сдавленный, чужой.
— Ты, — прошептала она. — Ты здесь. Ты… как ты смеешь?
— Я знаю, ты меня ненавидишь, — сказал он тихо. — У тебя есть на это полное право. Но я должен был прийти. Я должен был увидеть тебя.
— Увидеть меня? — ее голос сорвался на крик. — Увидеть меня?! Ты украл моего сына! Ты исчез! Ты оставил меня одну! Двадцать лет, Ян! Двадцать лет я жила с этой болью! А теперь ты приходишь и говоришь «я скучал»?!
Она почти кричала. Пара студентов, проходивших мимо, обернулась. Альберт — Альберт! — уже скрылся за поворотом и не видел этой сцены. Может быть, и к лучшему.
Ян опустил глаза. На его лице — она все еще могла читать его лицо, как открытую книгу — промелькнула тень боли.
— Я хочу объяснить, — сказал он. — Я пришел, чтобы объяснить. И чтобы попросить прощения. Если ты сможешь меня выслушать.
Амелия смотрела на него и чувствовала, как внутри борются два чувства. Ненависть — жгучая, выстраданная, заслуженная. И что-то еще. Что-то, что она запретила себе чувствовать много лет назад. Что-то, что не умерло. Что-то, что тлело под пеплом все эти годы и теперь грозило разгореться снова.
— Тебе нечего сказать, — прошептала она. — И мне нечего слушать.
Но она не ушла. Продолжала стоять. Продолжала смотреть в его глаза. И он это знал. Знал, что она останется. Всегда знал.