Страница 9 из 24
Дождавшись, пока все занервничают, пастор Брэддок начал проповедь. Он был беспощаден. Он говорил, что мы грешны в сердцах своих, что отвернулись от истинной веры и соблазнились роскошью.
«Это все папистские побрякушки!» – громыхал он, тыча в каждого из нас длинным костлявым пальцем. Он призывал нас вернуться в лоно церкви и жить как добрые протестанты. Люди дрожали от страха. Расплакался чей-то ребенок, и мать засуетилась, пытаясь его успокоить. Пастор Брэддок смотрел на нас и обвинял во все более страшных грехах. Потом он понизил голос и зашипел: «Ведьмы бродят повсюду!»
И тут я поняла, что грядет беда. Мы вышли из церкви тихие, как наказанные школьники, но уже через пару дней по деревне поползли слухи. В следующее воскресенье пастор Брэддок опять говорил о ведьмах, и это стало повторяться каждую неделю. Ведьмы пьют кровь у невинных детей, вещал проповедник, они сношаются с дьяволом и насылают порчу на благочестивых людей. Скоро жители сами стали рассказывать то про больного ребенка, то про неурожай зерна, в котором якобы виновата ведьма. Никто не называл имен, но я знала, что теперь на меня смотрят косо. Они были как одержимые. Те, чьих детей я лечила от колик и кори, теперь переходили на другую сторону улицы, лишь бы не встречаться со мной. А я так любила помогать людям, что мне этого физически не хватало. У меня на кухне всегда кто-нибудь болтал и сплетничал, а теперь там было пусто. Я убрала подальше свои травы и закопала книгу заклинаний в лесу. Когда я забрасывала землей гримуар, аккуратно завернутый в воловью кожу, мне казалось, что я сама себя хороню. Я вернулась домой, Бенедикт увидел грязь у меня под ногтями, и в его глазах отразился мой собственный страх.
Все случилось позавчера. Бенедикт ушел пахать северное поле. Он вышел из дома рано утром, а я осталась с детьми одна. Я подметала двор, стараясь выглядеть кротко и смиренно. И тут к нашему дому подошел пастор Брэддок, а с ним Езекия Боун. Езекия никогда меня не любила, она сама хотела замуж за Бенедикта и очень злилась, когда в итоге ей пришлось выйти за Оливера Боуна. Оливер – неплохой человек, но не такой красивый, как Бенедикт, и поля у него поменьше и похуже.
Езекия остановилась посреди двора, указала на меня пальцем и злобно ухмыльнулась.
«Вот, – сказала она громко и четко. – Это она. Темперанс Крамп. Она ведьма. Она наслала порчу на наши посевы. Из-за нее у нашей коровы родился двухголовый теленок. Она с дьяволом сговорилась, чтобы разбогатеть».
И Езекия плюнула мне под ноги.
Пастор Брэддок взглянул на меня бесцветными глазками.
«Темперанс Крамп, – произнес он, – вы арестованы по серьезному обвинению в колдовстве. Вас заключат в церковную темницу и будут судить за преступления».
Сперва я подумала, что все это дурной сон, но потом услышала, как Урсула бежит поздороваться с гостями. Она уцепилась за мою юбку, и Езекия шагнула вперед и потянулась к малышке. Я ударила мерзавку по руке, и та отскочила, завопив, что я поранила ее своими когтями.
Пастор Брэддок шагнул ко мне и схватил за запястье. Он был сильнее, чем казалось на вид, и больно заломил мне руку за спину. Я вскрикнула, и Урсула расплакалась. А пастор…
Темперанс запнулась. Я инстинктивно наклонилась к ней, но ведьма махнула рукой, и я отстранилась. Вряд ли мое близкое соседство ее утешит.
– Пастор, он… Он ее ударил. Ударил так, что Урсула отлетела в сторону и ударилась о стену дома. Езекия схватила ее и унесла в дом, а пастор Брэддок потащил меня прочь. Я кричала. Я была так потрясена, что даже не могла колдовать, да я и не знаю никаких защитных заклинаний. Он приволок меня в церковь и бросил в одну из келий. Я просидела там весь день и всю ночь без еды и воды. Я с ума сходила от страха за детей и за Бенедикта. В ушах у меня отдавался звук того удара, и в конце концов я стала кричать, лишь бы его заглушить. И не могла остановиться: я звала мужа, детей, маму, хоть она уже десять лет как умерла. Это была самая длинная ночь в моей жизни.
На следующий день двое крепких парней вытащили меня из кельи и повели на площадь. Я увидела Бенедикта, закованного в колодки. Он позвал меня, когда меня проводили мимо, я стала вырываться из рук стражей и укусила одного из них. Тот вскрикнул и наотмашь ударил меня по лицу, да так, что перед глазами все поплыло. Я слышала, как Бенедикт кричит на него, но второй из моих тюремщиков рассмеялся ему в лицо.
«Повежливей, мистер Крамп. Как только разоблачат эту грязную ведьму, ее чары спадут, и мы вас сразу отпустим».
Я чуть не закричала опять. Если они не дадут Бенедикту за меня поручиться, то пастор Брэддок, конечно, выиграет дело. Я попыталась собраться с мыслями, найти хоть одно доказательство своей невиновности, но паника застилала разум.
Стражи поставили меня перед небольшой толпой селян. Там был и пастор, черный и мрачный, как ворон. Он стал перечислять мои преступления, указывая на Езекию и повторяя ее обвинения, словно непреложную истину. Когда я попыталась возразить, он велел тому, кто меня ударил, зажать мне рот и пресечь «нечестивую ворожбу».
Что было потом, я плохо помню. Кроме Езекии, никто меня не обвинял, но никто и не выступил в мою защиту. Я видела в толпе лица старых друзей: одни – в слезах, другие – искаженные страхом. Я жаждала, чтобы хоть кто-нибудь встретился со мной взглядом, ободрил бы даже без слов; их мрачные, отчужденные лица были хуже, чем карканье Езекии. А пастор Брэддок все разглагольствовал о природе зла. Заслугу поимки ведьмы он целиком приписал себе, не спрашивал мнения жителей и не дал мне слова.
В конце концов он объявил, что меня подвергнут Божьему суду. Взяв железные кандалы, он надел их мне на правую руку и левую ногу. А потом повел всех к озеру: толпа шла за ним, а позади стражи несли меня на руках.
На берегу озера он вознес последнюю молитву, дабы свершился праведный суд и зло постигла суровая кара. Я слышала, как Бенедикт все еще кричит на площади, но потом пастор велел толпе тоже кричать погромче и молиться о справедливости. И скоро все потонуло в реве толпы. А потом меня бросили в озеро.