Штормбрейкер

Глава 32

У меня уходит час, чтобы перестать дрожать. Я хожу взад-вперед по пустым коридорам, ища тихий уголок, чтобы прийти в себя.

Наконец я оказываюсь в атриуме, полном растений и цветов, над которыми жужжат пчелы и бабочки. Должно быть, здесь проходят уроки биологии у второкурсников и третьекурсников.

К счастью, здесь пусто и тихо, если не считать нежного журчания воды в нескольких маленьких фонтанчиках, украшающих пространство. Я вдыхаю влажный воздух и землистый аромат почвы, смешанный со свежим цветочным запахом. Это именно то, что мне было нужно.

Я подхожу к окну и вглядываюсь в темноту, отмечая, что мы высоко над землей. Нью-Манхэттен простирается передо мной, переливаясь огнями. Я замечаю несколько районов, где отключили электричество, оставив всех в темноте до тех пор, пока не нагрянет следующий шторм и генерал Сол не выкачает больше Искры.

Башня А Общества Фиама возвышается вдалеке, высоко над миром, словно напоминание и, возможно, немое обвинение. Я должна сказать отцу, что произошло. Несмотря ни на что, он заслуживает услышать это от меня.

Я достаю телефон и смотрю на экран, большой палец зависает над его именем. Не думаю, что когда-либо в жизни я так нервничала.

Я делаю глубокий вдох.

А потом трушу и сначала пишу маме.

Я только что сделала её жизнь сложнее.

Может, это было эгоистично с моей стороны, но она тоже отказалась меня защищать. Она не сказала ни слова против моего брака с Ноксом и не поддержала мое желание вступить в Штормовую стражу.

И хотя отец, скорее всего, проигнорировал бы любые её возражения, саму попытку заступиться я бы заметила и оценила.

я: Нам нужно поговорить.

мама: Что случилось? Все хорошо?

Я оглядываю помещение, убеждаясь, что я одна, прежде чем переключаюсь в режим видеозвонка. Мама отвечает почти мгновенно, её обеспокоенное лицо заполняет экран.

— Детка? — спрашивает она, сводя к переносице темные брови. — Что случилось?

Я глубоко вдыхаю, призывая силу в свое тело. Нет смысла тянуть.

— Я прошла второй тест, — говорю я. — И я присягаю Дому Ария.

Она замирает.

Не моргает. Не дышит несколько долгих секунд. Если бы я не видела её сидящей прямо передо мной, я бы поклялась, что она потеряла сознание.

— Мам? — подталкиваю я её, когда тишина затягивается. — Скажи хоть что-нибудь.

Её рот открывается, потом закрывается. Снова открывается.

Наконец она произносит слова, и звук получается болезненным. Полным скорби. Словно кто-то умер. Может, я. — Я не уверена, что ты хочешь от меня услышать.

Я провожу рукой по своему хвосту, все мое тело дрожит.

— Я думаю… как… как мы скажем папе?

— Мы? — переспрашивает она.

В этот момент я чувствую, как что-то обрывается между нами в этом единственном резко брошенном слове. Тонкая, истрепанная нить, за которую, как я не осознавала, я все еще держалась.

Она резко выдыхает.

— Твой отец взбесится. Тот самый, под чьей крышей я живу, пока ты там развлекаешься. Никакого «мы» здесь нет. — Её глаза становятся холодными. — Зачем ты звонишь мне с этим? Ты надеялась, что я сделаю это за тебя?

Эти слова бьют, как пощечина.

Не знаю, почему я думала — хотя бы раз, — что она может заступиться за меня, а не поддерживать его. Я годами создавала в голове этот образ, но она никогда не была тем человеком, каким я её представляла.

— Как ты могла так со мной поступить? — шепчет она. — Он… я даже не знаю, что он сделает. Ты должна всё исправить. Вернись и попроси их дать тебе еще один шанс.

Я смотрю в окно, наблюдая, как лиловые облака рассеиваются по небу.

— Я не могу, — тихо говорю я. — Всё кончено.

— Твоя свадьба, — выпаливает она, словно идея только что пришла ей в голову. — Что скажут Трей и Молли?

Я прижимаю руку к груди. Внутри пусто. Словно всё выжжено.

— Я не хочу выходить замуж за Нокса. — Слова зависают в воздухе, голые и беззащитные. Я никогда не произносила их вслух. Не так. — Он в точности как папа.

Её брови сдвигаются.

— Поэт, что ты имеешь в виду?

Я прищуриваюсь, но не колеблюсь.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

Каждая поднятая рука. Каждый невольный вздрагивание. Каждый молчаливый обед.

Каждый болезненный момент повисает между нами.

Она не отрицает этого.

Она вообще ничего не говорит.

Я сглатываю. — Мам, я хотела сказать папе сама, прежде чем он узнает от других. Я думала, ты сможешь мне помочь. — Мой голос дрожит. — Мне не следовало так думать. Я просто позвоню ему.

— Нет, — говорит она.

Я моргаю.

— Что?

— Я сказала нет. — Её тон становится жестким. — Я сама с этим разберусь.

— Но…

— Я сказала, что сама с этим разберусь. Я знаю, ты считаешь меня беспомощной, но я умею с ним разговаривать.

— Мам, что ты…

Она завершает вызов раньше, чем я успеваю задать еще хоть один вопрос.

Что она имела в виду? Облегчение расцветает в груди от мысли, что, возможно, мне не придется самой сообщать эту новость. Я просто трусиха.

Но потом я начинаю беспокоиться за маму и за то, как он может отреагировать. Впрочем, она звучала уверенно, говоря, что знает, как с ним разговаривать. Если она действительно знает, почему она никогда не делала этого раньше?

Может быть, делала?

Я оседаю у окна и смотрю на огни города со своей высоты. Не знаю, сколько времени я так просидела, прежде чем осознала, как поздно.

Медленно встаю, удивляясь тому, что ноги меня держат.

Еще раз оглядев атриум, я открываю дверь и направляюсь в свою комнату, где проведу последнюю ночь в компании Дома Фиама.