Штормбрейкер

— У нее голос богатенькой девчонки? — спрашиваю я, склонив голову набок.

Это вызывает у него хищную улыбку.

— Да. И пахнет она тоже по-богатому.

— Значит, это единственная причина, по которой ты пришел?

Он пожимает плечами.

— В том числе.

— А как же убедиться, что я добралась домой в безопасности?

— Кто-то же должен был это сделать.

Я тихо смеюсь.

— Ты назвал меня красивой, — шепчу я. Он делает шаг ближе, его рука скользит к моему затылку, прежде чем он запрокидывает мою голову назад.

— Потому что это правда.

— Тогда почему ты избегал меня? — Я опускаю руки, позволяя ему прижаться ко мне вплотную, и вцепляюсь в его бицепсы для равновесия.

— Ты знаешь почему.

— Ты беспокоишься о нас.

— Не обо мне. О тебе. Я беспокоился только о тебе.

— Почему? — спрашиваю я, пока он опускает голову, останавливаясь в дюйме от моих губ.

— Не знаю, — отвечает он. — Я не должен беспокоиться о тебе, но всё же…

Он замолкает, и воздух вокруг нас словно сгущается, запирая нас в этом мгновении.

— Может, я пришел, потому что хотел снова тебя поцеловать, — говорит он тихо. — Может, это сделало меня немного безрассудным.

— Мне понравилось, как ты меня целовал. — Мой голос звучит прерывисто, натянуто из-за его признания.

— Да?

— Да. Хочешь повторить? — предлагаю я, и он подается вперед, накрывая мои губы своими. Я выдыхаю прямо ему в рот, когда его рука обхватывает мою талию и он рывком притягивает меня ближе.

Мы стонем, когда наши языки сплетаются, а его рука опускается ниже, поглаживая изгиб моих ягодиц, а затем скользит вниз по бедру, когда он закидывает мою ногу себе на бедро.

Я чувствую себя легче воздуха, когда он поднимает меня, а затем опускает нас на свою кровать, нависая сверху.

— Рук, — выдыхаю я, когда он втискивается между моих бедер. Он принимается целовать изгиб моей шеи, затем его губы скользят по ключице и возвращаются к моему рту, где он поглощает меня в страстном поцелуе.

Мы лежим вместе, наши тела движутся в такт, наши бедра настойчивы, и я чувствую, что он делает со мной, ощущая его твердость, прижатую к себе. Через минуту он отстраняется, его глаза сияют, а щеки раскраснелись.

— Поэт, — произносит он хриплым голосом, зависнув надо мной и уперев руки по обе стороны от моей головы. — Я этого не ожидал. Я не думал, что буду хоть что-то чувствовать в Эмери.

Я улыбаюсь ему и убираю прядь его волос, прежде чем мои пальцы пробегают по его губам.

— Чувствовать что, Рук?

— Будто… я хочу подвергнуть сомнению всё, что когда-либо знал.

Я чувствую нечто важное в этом признании. В диком, бурлящем жаре в его глазах. Я никогда не была влюблена, но всегда этого хотела. Слишком рано для таких чувств — я это знаю. Но я не могу не признать то, что бурлит сейчас в моей груди, вырываясь на поверхность.

— Я тоже, — отвечаю я, потому что тоже этого не ожидала. Потому что последние несколько месяцев я точно так же всматривалась в туманные, неясные глаза истины и задавалась вопросом, не фальшивила ли она всё это время.

— Что бы ни случилось, я буду защищать тебя, Поэт.

— Но ты ведь считаешь меня сплошной неприятностью, — говорю я, и он улыбается.

— Ничем, кроме этого.

Затем у меня не остается шанса ответить, потому что он сокращает расстояние между нами, и мы снова целуемся.