Штормбрейкер

— Что бы это ни было, я пойму, — настаиваю я. — Я никогда не стану осуждать кого-то за то, что он выживал.

Он кивает, хотя я не уверена, что он убежден.

— Ты можешь рассказать мне, — говорю я.

— Еще не время, — отвечает он. — Но я действительно хочу стать ближе.

— Даже несмотря на то, что я — сплошная неприятность?

Он усмехается, наклоняясь ближе, и его большая ладонь ложится на изгиб моей поясницы. — Даже несмотря на это. В твою кровать или мою?

— Неважно, — отвечаю я, пожимая плечами и пытаясь изобразить небрежность, но терплю неудачу. Взяв меня за руку, он тянет меня к моему углу и опускается на мой матрас. Он отодвигается к краю, и я скольжу следом, устраиваясь рядом с ним.

Он заключает меня в круг своих рук, и я провожу пальцем по крошечному шраму на его груди. Я думаю о том, что он только что сказал, гадая, через что ему пришлось пройти, живя в мире, настолько отличном от моего.

Мне хочется найти способ заслужить его доверие, чтобы он впустил меня и поделился всеми своими секретами, какими бы уродливыми они ни были.

— Ты в порядке? — спрашивает он, и я киваю, прижимаясь к нему.

— Прошло так много времени с тех пор, как… — Я глотаю остаток фразы. Я собиралась сказать, что прошло так много времени с тех пор, как я чувствовала связь с кем-либо, но я едва знаю Рука, и не могу произнести это вслух.

И все же, я давно не ощущала никакой настоящей привязанности, кроме как от Тринити, и лежать в объятиях Рука — словно трещина, проходящая сквозь мое сердце. Может, дело в том, что он был так добр ко мне, хотя я этого не заслуживаю. Может, я просто отчаянно жажду хоть какого-то принятия.

Может быть, он понимает то, что я не произношу вслух, потому что его руки сжимаются вокруг меня сильнее, прежде чем он целует меня в макушку и бормочет:

— Спи, Поэт.