Штормбрейкер

— Поэт, просто присягни Фиаме, — говорит Нокс. — Всё это может закончиться. Ты сможешь продолжить обучение кадета, и когда придет время, мы обсудим твою роль Штормбрейкера, хорошо?

Он что, не слышал, что я только что сказала о браке с ним?

Тем не менее я понимаю: если я действительно хочу всё исправить, это идеальное решение.

Я смотрю на Нокса. В его выражении лица сквозит нечто искреннее, но одна лишь мысль о том, чтобы вернуться к нему, вызывает тошноту. Они ожидали, что я буду бороться, чтобы стать одной из них, но сами они не собираются бороться за меня ни капли.

На самом деле, как только я переступила черту, они списали меня со счетов так, будто я никогда ничего для них не значила.

До этого момента я, кажется, по-настоящему не понимала, что моя ценность для них заключалась в моей покорности. А не в моем присутствии.

— Нет, — говорю я ему, а затем поворачиваюсь к отцу. — Я не буду присягать Фиаме. Если ты хочешь вычеркнуть меня из своей жизни, пусть будет так. Но это ты выбрал такой путь, не я. И ты не сделаешь меня виноватой в этом.

Я сдерживаю слезы и обмениваюсь взглядом с матерью, прежде чем снова встретиться глазами с отцом. Его челюсти сжимаются, и взгляд, который он бросает на меня, заставляет что-то внутри меня оборваться. Будто все внутренности вываливаются наружу, но они не мягкие и теплые — они твердые, как кирпич.

Свидетельство того, какой девушкой, какой женщиной я была вынуждена стать.

Никто из нас не моргает. Никто из нас не хочет сломаться первым.

Свое упрямство я унаследовала от него, и, возможно, это всегда было нам во вред.

Не знаю, сможем ли мы когда-нибудь оправиться от этого.

Но момент прошел.

Поэтому я разворачиваюсь на каблуках и стремительно ухожу прочь.