Эрис. В поисках счастья

Глава 26

Когда Эрис вернулась, в зимовье было тихо. Савелий-старший сидел у печи, вырезая из дерева очередную ложку, а Гордей... Гордея нигде не было видно. Ни в горнице, ни в сенях.

Эрис поставила лыжи у стены возле двери, отряхнула с себя снег. Её всё ещё потряхивало от увиденного в лесу, но сейчас это казалось чем-то далёким, словно сон. Реальность была здесь, в этих стенах, и она пахла дымом, сушёной мятой и... тревогой.

— А где... — начала она, но Савелий-старший лишь молча кивнул подбородком в сторону двери, ведущей на задний двор.

Эрис вышла на мороз. Дыхание паром вырвалось изо рта. Гордей сидел на старой, наполовину вросшей в землю колоде у поленницы. Он сидел, сгорбившись, и смотрел на свои руки.

И она решила рискнуть ещё раз. Подошла к Гордею и вложила ему в руку серебряное колечко.

Он не поднял головы, когда она подошла. Он просто сидел и медленно, механически водил большим пальцем по гладкому металлу.

— Я... я не хотела тебя расстроить, — тихо сказала Эрис, останавливаясь в двух шагах от него. Она не решалась подойти ближе.

Гордей молчал так долго, что она уже подумала, что он не ответит. Но затем он глухо произнёс:

— Я знаю эту вещь.

Его голос был хриплым, сорванным. Он поднял голову и посмотрел на неё. В его глазах плескалась такая боль и растерянность, что Эрис невольно сделала шаг назад.

— Я не помню... — продолжил он, словно говоря сам с собой. — Но я знаю, что оно моё. Я помню тяжесть серебра. Помню... как выбирал его.

Он разжал кулак и посмотрел на кольцо, лежащее на ладони.

— Но я не помню... для кого.

Это был удар под дых. Эрис почувствовала, как к горлу подступает ком. Он помнил вещь, но не помнил её. Не помнил их.

— Это было давно... — прошептала она.

Гордей резко вскинул на неё взгляд. В нём мелькнуло что-то похожее на гнев.

— Не говори со мной как с больным! — рыкнул он и сжал кольцо так, что костяшки пальцев побелели. — Я не помню своего прошлого! Но я не дурак! Я чувствую... я чувствую дыру вот здесь! — он ударил себя кулаком в грудь. — Словно у меня вырвали кусок души! И это кольцо... оно оттуда. Из этой дыры.

Он встал так резко, что Эрис вздрогнула. Он возвышался над ней тёмной, грозной скалой.

— Кто ты? — его вопрос прозвучал как приговор. — Кто ты мне? Почему это кольцо было у тебя?

Эрис выпрямила спину, собирая всю свою волю в кулак. Она больше не могла прятаться за полуправдой. Если она хочет вернуть его, она должна быть честной.

— Моё имя Эрис, — твёрдо сказала она, глядя ему прямо в глаз. — И это кольцо ты подарил мне в тот день, когда сделал предложение стать твоей женой.

Мир снова замер. Ветер стих. Казалось, даже тайга затаила дыхание.

Лицо Гордея окаменело. Он смотрел на неё так, будто она только что произнесла что-то немыслимое, абсурдное.

— Жена? — переспросил он тихо, почти шёпотом. — Ты... моя жена?

— Да, — её голос дрогнул лишь на мгновение. — Я твоя жена.

Гордей смотрел то на кольцо в своей руке, то на её лицо. В его взгляде бушевала буря: неверие сменялось надеждой, надежда — страхом.

Он медленно сжал пальцы вокруг кольца. А затем его плечи поникли. Вся ярость и напряжение покинули его тело в один миг, оставив лишь безмерную усталость.

— Я ничего не чувствую... — прошептал он с горечью— Я смотрю на тебя... и внутри пусто. Как в той яме.

Он отвернулся от неё и пошёл обратно к избе, шаркая ногами по снегу, словно старик.

Эрис осталась стоять одна посреди двора. В руке она всё ещё сжимала пустой кожаный шнурок.

Она проиграла этот бой. Но война ещё не была окончена. Она видела проблеск в его глазах там, у леса. Видела боль от потери памяти. Он был жив там, внутри этой изуродованной оболочки.

И она будет ждать столько, сколько потребуется. Даже если на это уйдёт вся жизнь.

Зима вступила в свои права окончательно, укутав тайгу в белоснежное, безмолвное одеяло. Дни стали короткими, серыми, а морозы — такими лютыми, что даже птицы, казалось, попрятались глубоко в своих убежищах, боясь высунуть клюв. Дым из трубы зимовья поднимался строго вверх, густой и плотный, растворяясь в ледяном воздухе.

Внутри избы царил привычный, убаюкивающий ритм. Савелий-старший целыми днями чинил снасти или вырезал из дерева игрушки для внуков, которых в посаде он видел редко, но по которым скучал. Эрис занималась хозяйством: топила печь, готовила еду, выделывала шкурки, которые приносил с охоты Гордей.

Гордей же... Гордей превратился в тень. После их разговора на заднем дворе он окончательно замкнулся в себе. Он исправно выполнял всю тяжёлую работу: ходил на охоту, приносил добычу (его меткость не пострадала от потери памяти), колол дрова, расчищал снег. Но делал он это механически, молча. Он больше не сидел с Савелием у печи по вечерам, не слушал его байки. Он ел в одиночестве и ложился спать на лавку у самой двери, завернувшись в тулуп с головой.

Эрис жила в постоянном напряжении. Она ловила на себе его взгляды — долгие, тяжёлые, изучающие. Он смотрел на неё так, как учёный смотрит на неизвестный науке вид: с холодным любопытством, пытаясь классифицировать и понять. Он видел в ней чужую женщину, которая несла бред о какой-то любви и браке.

Однажды вечером, когда за окном выла вьюга, а в печи уютно потрескивали поленья, Эрис не выдержала. Она сидела и штопала рукавицы, когда Гордей, вернувшийся с улицы весь в снегу, молча прошёл мимо неё к своей лавке.

— Гордей, — тихо позвала она.

Он замер на секунду, но не обернулся.

— Нам нужно поговорить.

— Нам не о чем говорить, — отрезал он глухо, стаскивая с ног промокшие валенки. — Ты сказала то, что хотела. Я это услышал. Теперь оставь меня в покое.

— Я твоя жена! — голос Эрис дрогнул от сдерживаемых эмоций. Она отложила рукавицы и встала. — Ты не можешь просто вычеркнуть это! Ты помнишь кольцо! Это начало!

Гордей резко развернулся. В его единственном глазу полыхнул гнев.

— Я помню кусок металла! — прорычал он, шагнув к ней. — Я помню форму! Но я не помню тепла! Не помню твоего голоса! Не помню твоих глаз! Ты для меня — незнакомка! Понимаешь? Чужая!

Он навис над ней, его грудь тяжело вздымалась.

— Ты требуешь от меня чувств, которых нет. Ты мучаешь и себя, и меня. Хватит.

Он прошёл мимо неё и тяжело опустился на лавку, закрыв лицо руками.

Эрис стояла посреди комнаты, чувствуя, как по щекам катятся горячие слёзы. Савелий-старший, молчавший всё это время, крякнул в кулак и тяжело поднялся.

— Пойдём-ка, дочка... На воздух. Пусть остынет.