Эрис. В поисках счастья

Глава 24

Тень, вышедшая из-за толстой сосны, была высокой и широкоплечей, и на мгновение сердце Эрис пропустило удар, а затем забилось с бешеной скоростью. «Это он...»— мысль вспыхнула в голове ослепительной сверхновой.

Но когда фигура сделала шаг на свет, льющийся из окна избы, Эрис почувствовала, как земля уходит из-под ног. Радость, готовая выплеснуться криком, замерзла в горле, превратившись в ледяной ком.

Это был Гордей. И в то же время — не он.

Его лицо, всегда такое волевое и сосредоточенное, было изможденным до предела. Кожа обтянула скулы, а в густой русой бороде пробивалась ранняя седина. Но не это было самым страшным. От левого виска, пересекая щеку и задевая уголок губ, шёл глубокий, уродливый шрам. Края раны, зажившей много месяцев назад, стянули кожу, навсегда исказив его лицо в вечной гримасе то ли боли, то ли недоверия.

Но хуже всего были его глаза. В них не было ни искры узнавания. Ни намека на ту колючую насмешку, к которой она привыкла. Ни тени той нежности, что он дарил ей раньше. В его глазах была лишь пустота. Холодная, выжженная дотла пустыня. Он смотрел на неё так, словно видел перед собой незнакомку. Странную женщину, вышедшую из лесной избушки посреди ночи.

Эрис замерла на месте. Её протянутая рука упала плетью. Она открыла рот, чтобы произнести его имя, но из горла не вырвалось ни звука.

— Гордей... — наконец выдохнула она шепотом, который унес ветер.

Он не ответил. Он просто стоял и смотрел. Его рука машинально легла на место, где должен был висеть меч, — не угрожающе, а скорее по привычке воина, готового к опасности. Он не сделал ни шага ей навстречу.

Эрис медленно, боясь спугнуть видение, сделала шаг вперёд.

— Это же я... Эрис. Ты... ты не узнаёшь меня?

Его взгляд скользнул по её лицу, по волосам, по фигуре в простом дорожном кафтане. Он изучал её так же бесстрастно, как изучал бы любого чужака на границе леса. На его лице не дрогнул ни один мускул.

Из-за её спины раздался скрип двери и тяжёлые шаги Савелия-старшего.

— Гордей! — прогудел старик с порога. — Я же говорил! Я же чуял! Вернулся сынок!

Гордей медленно перевёл свой пустой взгляд на старика. При виде Савелия в его глазах что-то едва заметно изменилось. Не узнавание Эрис, а узнавание старика. Узнавание безопасного места.

— Я? Гордей?... — хрипло произнёс он. Голос его был сорванным, словно он долго кричал или молчал неделями.

Он снова посмотрел на Эрис. И снова — ничего. Пустота.

Эрис почувствовала, как по щеке катится слеза. Это был не тот финал, о котором она мечтала долгими ночами в пути. Это было крушение всех надежд.

— Что с тобой случилось? — прошептала она, делая ещё один шаг и протягивая руку, чтобы коснуться его лица, но боясь это сделать. — Что они с тобой сделали в Чернограде?

Гордей слегка нахмурился при упоминании города. Слово вызвало в нём глухую волну боли или ярости — Эрис не могла понять. Но её имя для него ничего не значило. Он был здесь один. Совсем один.

Он молча обошёл её и направился к избе. Не к ней. Просто к теплу и укрытию. Он прошёл мимо Эрис так близко, что она почувствовала запах дыма и пота от его одежды. Запах родного человека стал запахом чужака.

Эрис осталась стоять посреди поляны одна. Луна освещала её фигуру, застывшую в немом отчаянии. Она вернулась домой. Но человек, которого она любила, был здесь лишь телесной оболочкой. Его душа осталась там, в темницах Чернограда или на плахе площади.

Савелий-старший подошёл к ней и тяжело положил руку ей на плечо.

— Пойдём в дом, дочка... Пойдём. Теперь вы оба дома. А остальное... время лечит.

Эрис молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она смотрела на сгорбленную фигуру Гордея, исчезающую в дверном проёме зимовья.

Её война была окончена. Но победа обернулась самым горьким поражением.

В избе было жарко натоплено, пахло сушёной малиной и дымом от берёзовых поленьев. Мурка, свернувшись в клубок, дремала у печи, но даже она, почуяв чужака, приоткрыла один жёлтый глаз и настороженно наблюдала за новым гостем.

Гордей сидел на лавке у стола. Он жадно ел — Савелий поставил перед ним миску с дымящейся похлёбкой и краюху хлеба. Он ел не как гость, а как человек, бродивший по тайге без крошки во рту: быстро, сосредоточенно, не поднимая глаз. Его руки, сжимавшие ложку, дрожали.

Эрис сидела в углу на сундуке. Она не могла оторвать от него взгляда. Она ловила каждую черточку его изуродованного лица, пытаясь найти в нём того, прежнего Гордея. Но видела лишь тень. Живую тень с пустым, остановившимся взглядом.

Савелий-старший сел напротив него на другую лавку. Он не торопил с расспросами, давая ему насытиться. Когда Гордей отодвинул пустую миску и тяжело откинулся к бревенчатой стене, старик тихо спросил:

— Ну что, сынок... Расскажешь теперь? Кто так тебя... и за что?

Гордей долго молчал, глядя в одну точку на столе. Его глаза были тусклыми, как остывший уголь. Затем он медленно поднял голову и посмотрел на Савелия. В этом взгляде промелькнуло что-то похожее на узнавание — слабое, как отблеск далёкой звезды.

— Я... не знаю, — его голос был хриплым, сорванным. Каждое слово давалось ему с трудом. — Я не помню своего имени.

Эрис вздрогнула и подалась вперёд, но Савелий предостерегающе поднял руку.

— Память... — Гордей коснулся шрама на щеке, и его пальцы дрогнули. — Они забрали её вместе со всем остальным. Я помню холод. Каменный пол... такой холодный, что он жёг кожу даже через одежду. Я помню темноту. И боль.

В избе повисла тяжёлая, гнетущая тишина.

— А потом... — Гордей снова уставился в стол. — .. я просто провалился в черноту. Долго падал. А когда очнулся... было тихо. И пахло сырой землёй.

Он поднял голову, и его взгляд стал диким.

— Я был в яме. С телами других мертвецов. Видимо, тюремщик решил не утруждать себя и просто скинул меня туда, посчитав мёртвым. Я выбрался. Полз по грязи, по своим... по ним. Не помню как.

Он посмотрел на свои руки так, словно видел их впервые.

— Я не знал, кто я. Не знал, куда идти. В голове была пустота и только одна мысль: «Иди на север». Я шёл через лес много дней. Питался ягодами и грибами. А потом... потом я вышел к знакомому месту. К реке у Кривого камня.

Он впервые за весь рассказ посмотрел прямо на Савелия-старшего.

— Я вспомнил это место. И я вспомнил дорогу сюда. К зимовью. Но я боялся войти. Я думал: «А вдруг это ловушка? Вдруг они ждут меня там?». Или ещё хуже: «А вдруг там живут люди, которые не знали того, кем я был? И они увидят во мне чужака?».