Страница 38 из 109
— Он ведь может быть еще жив… — вставила я, прежде чем успела здраво оценить шансы. Мог ли вообще кто-то пережить такое падение? И с какой высоты он, интересно, летел? И насколько сильно вода внизу при ударе должна была ощущаться как монолитный цемент?
Я сидела на кровати, тупо глядя на океан сквозь балконные двери, словно могла застать зрелище того, как там падает кто-то еще. Не похоже было, чтобы мы начали прорезать волны хоть капельку медленнее.
— Мы уже выслали дежурный катер…
— Кто-то еще видел его? — Если так, то как они умудрились дозвониться быстрее меня?
— Э-эм… — Женщина на том конце провода замялась. Либо она мне безбожно врала — либо нет. И существовала совершенно иная причина, по которой поисковый катер уже находился в открытом море. — Сколько именно людей уже улетело за борт?
Женщина прочистила горло:
— Мне жаль, но я не имею права разглашать вам официальные служебные дела корабля. Пожалуйста, верьте, что мы во всем разбираемся, миссис Стоунфилд, честное слово, мы делаем всё возможное. — И в трубке раздался финальный короткий щелчок отбоя.
Я попыталась перезвонить, но линия оказалась глухо занята и меня сразу же перенаправило на музыку ожидания. Я прождала пять минут, а затем с отвращением бросила трубку. Может, они физически не могли остановить лайнер, если мы пытались обогнать шторм и поскорее доставить больных людей в безопасное место на суше. Это объяснение было куда лучше мысли о том, что им попросту наплевать или что они уже окончательно захлебнулись в собственном хаосе.
Я вышла на балкон, чтобы осмотреться во второй раз. Корабль даже не попытался сбавить ход, но даже если бы и попытался, какой в этом был смысл? Я предполагала, что круизные лайнеры устроены точь-в-точь как поезда: «Мараскино» потребовались бы мили пути, чтобы просто затормозить на той скорости, с которой мы неслись, а после этого — кто знает, сколько времени ушло бы на то, чтобы развернуться обратно? Океан за бортом бушевал так же неистово, как и накануне, когда я катала Клэр. Осознание того, что он только что забрал чью-то жизнь, делало его вид как-то еще хуже, более неприкрытым, беспощадным и даже голодным.
Я вернулась в тепло каюты, намертво заперла за собой двери балкона, плотно задернула шторы и попыталась проигнорировать тот факт, что кровать, на которой я свернулась калачиком, была слишком уж огромной для меня одной.
Неужели того мужчину кто-то намеренно столкнул за борт? Например… Ашер? Я поморщилась и закатила глаза от этой мысли. Нет, он не кричал во время падения — я бы обязательно услышала. Он прыгнул сам.
В своем воображении я сочинила для него целую трагическую историю. Он был на борту со своей единственной дочерью; его жена умерла при родах давным-давно. Когда его дочь заболела, подхватив ту же заразу, что была у Томаса, и умерла, он в порыве горя просто швырнул себя за борт.
Это было мелодраматично, в духе старых сказок или трагических мифов. Но я всё равно находила в этом определенное утешение, потому что это была законченная история. А истории обязаны иметь хоть какой-то смысл, в отличие от того, как в последнее время со стороны выглядела моя собственная жизнь.
***
Я не помнила, как уснула и была ли вообще уставшей. Но иногда мой организм просто отключался на фоне сильного стресса, и, возможно, беременность, а также тот факт, что я почти ничего не ела, но при этом меня дико рвало, дали о себе знать. Я проснулась от какого-то шума и суматохи прямо в коридоре, когда солнце уже начинало садиться, и посмотрела на будильник на пустующей половине кровати Ашера: было 8 часов вечера по местному времени. Не прошло еще и двенадцати часов с тех пор, как он ушел.