Этот монстр мой

Наступила затяжная тишина. Хватка Цисуре ослабла.

— В тот день, когда мы вернулись в Арсамею… я думала, это конец.

Я тоже. — Никогда! Мы же писали друг другу каждый месяц.

— Но это было уже не то.

Нет. Пустота в её груди, где таилась эта особая боль, снова разверзлась, источая эхо того дня, когда несколько вигилов бесцеремонно забросили её в повозку, увозя из Эдессы. Эхо бледного лица Цисуре, окаймлённого слезами, пока повозка подскакивала на каждой выбоине по пути в Арсамею. Эхо сокрушительных слов, которые та произнесла: «Тебе нужно остаться здесь. Выздоравливай».

Сарай доказывала, что Арсамея — последнее место, где ей следует быть, когда её лицо — когда она сама — уже не прежняя. Когда все будут попрекать её этим. В ответ последовала лишь пауза и болезненное разжимание пальцев подруги, выпускающих её руки.

В тот день Цисуре и повозка уехали, оставив её в Арсамее. Они больше никогда не возвращались. И что-то надломилось между ними за четыре пустых года. Порой Сарай казалось, что она видит всё то, чего они избегали, в пропусках между тщательно выверенными строками их писем, в каждом их нерешительном «прошло так много времени». Иногда ей казалось, что пергамент окрасится кровью, если она осмелится записать всё как есть.

— Ты винила меня тогда за то, что я оставила тебя там? — голос Цисуре дрожал.

Вот оно. Вопрос, которого они избегали четыре года. Порыв ледяного ветра разделил их, словно какой-то призрак Арсамеи последовал за ней сюда, через все эти мили.

— Нет, — ложь пробилась сквозь годы одиночества. — Ты пыталась помочь.

Цисуре выдавила из себя вымученную улыбку, но напряжение не покинуло её плеч. Они проходили мимо ряда колонн, обрамлявших очередной внутренний двор, когда она сделала глубокий вдох.

— Почему ты приехала? Ты ведь наверняка слышала о смертях.

— Кто бы отказался стать правой рукой Тетрарха? Или получить четыре тысячи ауреев?

— Почти все мои однокурсники отказались, иначе Тетрархия не была бы в таком отчаянии, чтобы отменять обучение. Но ты всё равно вызвалась шагнуть навстречу опасности. Снова.

— Справедливости ради, я не думаю, что знала об этом в первый раз…

— Сарай! — Цисуре резко развернулась к ней.

Сарай напряглась при виде её искажённого лица.

— Я…

— Ты чуть не погибла в прошлый раз! Ты хоть представляешь, каково мне было видеть тебя разорванной на куски?

Нет.

— Цисуре…

— Твоё лицо было изуродовано! Каждая кость переломана…

— Замолчи! — крикнула Сарай. Вырвав руку из хватки Цисуре, она согнулась пополам, втягивая ртом слишком влажный воздух. Не думай об этом. Не. Смей. Думать. Об этом. Навык целой жизни — подавлять свои эмоции — вырвался на поверхность, рефлекторно подчиняясь.

— Прости меня, — донёсся сверху мучительный голос Цисуре. — Я не хотела…

— Я знаю. — Выпрямившись, Сарай сжала её ладонь. — Я знаю.

Её взгляд скользнул на восток, к шпилю, едва видневшемуся за Лисранской башней. Северо-запад. Тревога змеёй поползла вверх по позвоночнику. Север.

Цисуре проследила за её взглядом и сглотнула.

— Ты всё ещё видишь это в кошмарах?

Каждую ночь.

— Нет.

Подруга поджала губы. Схватив Сарай за руку, она потащила её прочь со двора и по коридору, пока не остановилась перед нишей, втиснув их обеих внутрь.

— Мне нужно, чтобы ты кое-что пообещала. — Её трепет отозвался ответной дрожью в Сарай. — Держись подальше от Сидранской башни.

Имя повисло в их тесном укрытии на несколько жутких секунд.

— Почему?

— Никто не знает, что ты выжила, — прошептала Цисуре. — Вигилы постарались всё замять. Поэтому твое падение стало самой печально известной загадкой Эдессы. Сарай, тебя называют «Девушкой с Сидранской башни»! Конспирологи каждый год выдумывают байки о том, что ты была наёмницей или шпионкой!

— Если ты хочешь сказать мне, чтобы я была осторожна…

— Я хочу сказать, что мне страшно. Это не Арсамея. Эдесса проглотит тебя, не подавившись, и выплюнет твои кости за воротами. Девушка с Сидранской башни мертва. И она должна оставаться мёртвой.

— Я знаю…

— И я знаю тебя. Ты всегда была так разъярена несправедливостью буквально всего на свете. Не могу представить, что это изменилось. Ты всё ещё оглядываешься назад и задаёшься вопросами, вместо того чтобы дать прошлому упокоиться.

У неё перехватило горло. Как? Как ей двигаться дальше, если прошлое обернулось вокруг её тела тысячью шрамов? Если у неё не осталось даже лица или имени, которое можно было бы проклясть?

— Здесь ты не найдёшь друзей, — мрачно произнесла Цисуре. — Ты — никто, явившийся с севера. Люди не будут к тебе добры.

— Тогда Арсамея подготовила меня достаточно хорошо. Я здесь ради работы.

— Которая требует беспристрастности и вынесения приговора закона любой ценой — того, к чему ты совершенно не способна! Ты лезешь вслепую! Сидранская башня — это помеха, которая тебе не нужна, так что просто поклянись мне, что оставишь прошлое там, где ему место. — Цисуре протянула свою безупречную ладонь, с тонкими, изящными пальцами и нежной, гладкой кожей. Именно такими, какими руки должны быть. — Пожалуйста.

Черт возьми. Если она откажется, Цисуре поймет, что Сарай намерена копать под Падение, впадет в панику за её безопасность и почти наверняка попытается её остановить.

Вздохнув, Сарай сняла иллюзию, делая вид, что не замечает, как Цисуре вздрогнула при виде её истинного облика. Приложив свою ладонь к ладони подруги, она подавила невольное движение, когда Цисуре в ужасе уставилась на неё, рассматривая искривлённые суставы, шрамы, тонкие, как пергамент, которые опутывали кожу, и вечную, неизлечимую дрожь пальцев.

— Твои руки… — Цисуре переплела свои пальцы с её, сжимая их крепко, словно могла остановить дрожь. — Когда ты сказала, что больше не можешь быть целительницей, я не осознавала… Мне так жаль. Это было всё, чего ты когда-либо хотела…

— Всё в порядке, — безжизненно перебила Сарай. Навык, оттачиваемый годами, потерянный в одну ночь. — Я всё ещё могу залечить порезы и тому подобное. Просто… ничего более серьезного.

Глаза Цисуре наполнились слезами. Она склонилась над их соединёнными руками. Последовавшее молчание было тяжёлым, наполненным воспоминаниями о годах, когда они вместе залечивали свои раны, оставленные Марусом. Сарай тоже хотела бы оплакать это. Но она слишком долго хоронила в себе боль. Она не знала, с чего начать её выкапывать.