Страница 41 из 63
Дана(26)
— Ты бы стал рисковать жизнью собственного отца? Я уверена, что нет, Дима. Прости, но я не могу… – последнее, что я успела сказать Громову, прежде чем выскочить из номера, снова оставив его позади.
Как бы ни хотелось мне быть с Димой, обстоятельства оказались сильнее. Отец бы не пережил еще один такой удар. Скоро свадьба, и если я отменю ее, брошу жениха ради другого, это ляжет несмываемым позором на семью. Позором на всю жизнь, который отец точно не перенесет. А я не смогу быть счастливой, рискуя своей семьей
Кое-как собравшись с мыслями, я вошла в дом, где меня уже ждали родители и Тимур.
– Мама! – я бросилась к ней, чувствуя, как к горлу подкатил ком. Так скучала по ее объятиям. Как же хотелось выговориться, рассказать обо всем, что творится внутри… Но мама не поймет, только расстроится. Ведь она тоже надеется, что брак с Тимуром поможет мне
– Я скучала по своей девочке, – ласково проговорила мама, обнимая меня.
– Я тоже, мама, – прошептала я.
Взгляд мой упал на отца. Он сидел на диване с каким-то отстраненным, холодным выражением лица. Он молчал, и это молчание было еще тяжелее его слов. Он вообще мало говорил в последнее время со мной, а я старалась его не беспокоить. Главное, что он жив и рядом.
– Как ты себя чувствуешь, папа? – осторожно спросила я, делая шаг в его сторону, подмечая, что он сильно похудел.
– Неплохо, – сухо ответил он. – Приехал, чтобы выдать наконец-то дочь достойно замуж. Надеюсь, ничего плохого не случится, — хмыкнул родитель, не глядя на меня.
Удар под дых. Вот как я могу описать его слова.
"Надеюсь, ничего плохого не случится". Как будто я – это какое-то недоразумение, которое нужно поскорее пристроить, чтобы оно больше не мешало. Я бросила взгляд на отца. Он по-прежнему не смотрел на меня. Казалось, он занят каким-то своим, неведомым мне миром, в котором нет места ни для моих чувств, ни для моей, пусть и вынужденной, радости. И мне стало так одиноко, как никогда раньше.
– Не случится, папа, – твердо сказала я, пытаясь убедить не только его, но и себя.
– Хорошо.
Я слабо улыбнулась в ответ, чувствуя себя совершенно опустошенной. Смотрю на отца, чье лицо скрыто тенью, и чувствую, как ледяная игла пронзает сердце.
Тишина сгущается, становится почти осязаемой. Я чувствую, как стены комнаты давят, как потолок опускается все ниже. В этой тишине я слышу только стук собственного сердца – одинокого, беззащитного, молящего о спасении. Но никто не слышит.
Мама, кажется, не замечала моего состояния, или же просто не хотела замечать, сосредоточившись на застолье. Накрытый стол ломился от угощений, но мне совершенно не хотелось есть. Я чувствовала себя так, словно находилась в стеклянном колпаке, наблюдая за жизнью со стороны.
За столом родители обсуждали свадьбу, наше будущее. Я лишь кивала, соглашаясь со всем, лишь делая вид, что спокойна. Так тяжело улыбаться, когда внутри тебя – одна лишь груда обломков. Только Тимур, казалось, видел меня насквозь, его взгляд прожигал, будто читал мои мысли. Но я держалась.
К счастью, пытка закончилась. Папе нужно было принять лекарства и лечь спать. Проводив родителей до комнаты, я спустилась.
Замерла в дверях, увидев Алана. Он о чем-то говорил с Тимуром, но они замолчали, стоило мне появиться. Воздух сгустился от напряжения. Сердце заколотилось как бешеное, и я, не выдержав, тихо проговорила:
– Я смотрю на тебя и не могу поверить, что способен убить невинного человека.
Алан изменился в лице: от удивления до ярости. Он презрительно усмехнулся.
– Ты сама довела нашу семью и меня до такого. Только ты. Я мог бы убить, но не сделал этого.
Я всегда считала его своим защитником… Добрым, хорошим человеком. Но сейчас он казался мне совершенно чужим.
– Неужели ты не чувствуешь вину? – спросила я, отказываясь верить, что он на самом деле такой.
– Чувствовать вину должна только ты. Это ты чуть не убила родного отца, — прорычал он, надвигаясь на меня.
Его слова, словно ледяные иглы, впивались в мою душу. Его взгляд, полный обвинения и презрения, обжигал, сжигая последние остатки моей веры в него. Я сжала кулаки, стараясь не расплакаться.
– Алан, хватит. Прогуляйся, – вмешался Тимур, тон его был спокоен, но твёрд. – Тебе нужно остыть.
Алан презрительно фыркнул – но ушёл. Он не смел перечить Тимуру, тот обладал над ним властью, словно Алан его боялся.
Я осталась стоять посреди гостиной, обхватив себя руками, пытаясь унять дрожь, пронизывавшую всё тело. Тимур подошел ближе, его взгляд, словно скальпель, впился в мое лицо, искаженное растерянностью и болью.
– Забудь о его словах, – его голос был ровным, но в нем слышались стальные нотки. – Я же говорил, избегай этой темы с Аланом.
Я кивнула, но слова Алана все еще звучали в моих ушах, оставляя горький привкус.
Тимур протянул мне стакан с прохладной водой и опустился рядом на диван. Сделав несколько жадных глотков, я поставила стакан на столик и перевела взгляд на своего жениха. Чувство вины, острое, неумолимое, вновь сдавило грудь. Всего пару часов назад, уже будучи невестой другого, я готова была на все ради бывшего…
Я чувствовала себя грязной дешёвкой...
– Тимур, ты уверен в том, что нам нужно пожениться? – мой голос дрогнул, и я тут же осеклась. – То есть… сможешь ли ты быть счастлив со мной? Ведь ты не любишь меня… – выдохнула я, чувствуя, как последние крохи самообладания ускользают.
Тимур посмотрел на меня так, что мне захотелось провалиться сквозь землю или сбежать. Он наклонил голову, его темные глаза изучали меня.
Тимур не отвечал целую вечность — время растянулось резиной, пока я тонула в его глазах, черных как нефть в полночь.
– Для счастливого брака любовь не нужна. Эта глупая сказка для подростков, а я давно не мальчик. Мне нужна покорная, хозяйственная, послушная, скромная женушка, и ты идеально мне подходишь.
Я судорожно сглотнула.
– А если не подхожу?
– Ты передумала выходить за меня замуж? – спросил мужчина, наклонившись ко мне.
– Нет.
Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то первобытное.
– Отлично, потому что ты станешь моей женой любой ценой, дорогая. Потому что я — тот, кто будет брать тебя каждую ночь. Тот, кто оставит свои отметины на твоей шее, чтобы каждый мудак, включая твоего бывшего, видел, кому ты принадлежишь. Я буду брать тебя, когда захочу, где захочу, пока ты не забудешь собственное имя.