Страница 21 из 54
— Я некоторое время откладывала деньги со своих уроков. Сначала переводила на отдельный счет, — поворачиваю экран к нему. Он моргает. Присматривается, словно не верит собственным глазам. — Хотела накопить вам с Кирой на совершеннолетие. Думала, что смогу вам помочь с первыми запросами взрослой жизни. Потом испугалась. Подружки сказали, что нельзя держать все яйца в одной корзине, и я стала откладывать наличные. Снимала часть с карты и убирала. Там не так уж и много, Саш, но нам этого пока хватит. Плюс мои уроки репетиторства. Мы справимся.
— Мам. А он знает об этом счете? — он перебивает меня, и в его голосе звучит что-то новое, взрослое.
— Я говорила ему как-то о том, что хочу подкопить для вас, но сомневаюсь, что он воспринял это всерьез. Да и у него нет доступа к этому счету.
— Но даже так, я все равно не могу просто сидеть и смотреть, как ты пытаешься разобраться со всем в одиночку.
— Это моя война, — перебиваю я, сжимая его пальцы. — И я ее выиграю. Ты должен верить в меня.
Он задумывается, потом медленно кивает. Но в его глазах я вижу то же самое упрямство, что было у меня в его возрасте.
— Ладно. Но если что.., — он не договаривает.
— Никаких “если что”. Я найду более оплачиваемую работу. Кира ходит в садик. Не переживай, я придумаю, как выбраться, а то, что твой отец снял все деньги.. пусть это будет на его совести. Пока что. Позже мы все вернем. До последней копейки, — улыбаюсь я, но внутри все кипит от злости.
Но как бы то ни было, я знаю, что смогу. Знаю, что справлюсь, ведь у меня нет ни единого шанса не справиться, когда рядом дети, которые меня поддерживают.
Глава 23
Кристина
— Мам, ты точно уверена, что дело не в.. отце, а в твоем самочувствии? — Саша буквально выдавливает из себя слово “отец”, которое раньше произносил с легкостью.
— Уверена, Саш. Я просто немного недомогаю и боюсь заразить вас, если разболеюсь.
— Значит, мне точно не стоит переживать? — этот знакомый прищур его глаз заставляет улыбнуться.
— Правда, сынок, — треплю его по волосам.
— Мама, я готова! — Кира с растрепанными косичками выскакивает к нам. — А бабуля нас ждет?
— Ждет, конечно. Вы же соскучились?
— Да. Я ей нарисовала рисунок. Смотри, — она садится на колени, вытаскивает из рюкзака лист бумаги. На нем изображены дом, Саша, она и я, держащиеся за руки. Рядом с нами стоит кто-то похожий на мою маму. С такими же седыми волосами. А вдалеке. Где-то за домом мужчина.
— Это кто? — спрашиваю я, указывая на мужской силуэт. Кира отводит глазки в сторону, сворачивает листок и небрежно заталкивает его обратно в рюкзак.
— Папа. Он не хочет к нам приходить, поэтому будет пока жить там. Он наказан, — фыркает она, надувая свои пухлые губки.
Я киваю. Мне пока нечего ей сказать.
— Очень красиво, милая. Саша, ты же помнишь? — намекаю ему на маму и на то, что не стоит пока ее тревожить нашими семейными вопросами.
— Помню, но.., — беглый взгляд на сестру. — Хотя, не волнуйся. Я что-нибудь придумаю.
Я отвожу детей к маме. Говорю ей, что плохо себя чувствую, что мне нужен покой. Мама смотрит на меня с таким беспокойством, что хочется разрыдаться и рассказать всё как есть. Но я лишь целую её в щёку, судорожно глотаю ком в горле и говорю, что всё хорошо, просто мигрень. Просто слабость.
Просто моя жизнь рухнула в один день.
— Выздоравливай, мамочка, — обнимает меня Кира на прощанье, и её маленькие ручки сжимают моё сердце в тисках. Саша молча кивает, его взгляд тяжёлый, понимающий. Он знает, что дело не в болезни. Видит это по моим глазам, но не давит.
Я возвращаюсь к себе. Дверь квартиры захлопывается за мной с таким глухим стуком, будто это крышка гроба. Тишина. Давящая, абсолютная. И в этой тишине начинает нарастать гул — гул ярости, который копился месяцами, годами.
Я возвращаюсь домой. Иду в спальню. На комоде всё ещё стоит наше свадебное фото. Я с улыбкой, со светящимися глазами, во всем белом. Как принято. Чтобы жизнь была чистой, белоснежной. Рядом со мной он. С той самой улыбкой, что казалась тогда любовью, а оказалась маской. Я беру тяжелую стеклянную рамку. Руки не дрожат. Они твердые, как сталь. Я смотрю на наши улыбки, на его руку на моей талии, которая обнимает меня так по-собственнически.
— Всё, — шепчу я. — Всё кончено.
И со всей силой швыряю фото в стену. Стекло разлетается с оглушительным треском, тысячи осколков разлетаются по полу, сверкая под светом лампы. Я подхожу, смотрю на порванную фотографию. Моё лицо разрезано пополам. Его ухмылка искажена трещиной. Так и должно быть.
Я открываю шкаф. Пахнет его одеколоном. Этим дорогим, удушающим запахом, который когда-то сводил с ума, а теперь вызывает тошноту. Я сгребаю все его вещи в охапку. Костюмы, рубашки, эти чёртовы брендовые футболки, которые он всегда любил больше, чем детей.
— Будь с ними осторожней, они стоят целое состояние, — его голос звучит у меня в голове.
— Моя жизнь дороже, — отвечаю я вслух и тащу всё это в ванную.
Сваливаю горой. Иду на кухню, беру бутылку хлорки. Пахнет едкой химической чистотой. Чистотой, которой никогда не было в наших отношениях.
Возвращаюсь и начинаю поливать. Лью на его дорогие вещи, на его статус, на его показную роскошь. Хлорка разъедает ткань, цвета начинают расплываться, превращаясь в уродливые грязные разводы. Ярко-розовая футболка становится блеклой, чёрная рубашка покрывается желтыми пятнами. Это похоже на то, что он сделал с нашей жизнью — превратил всё яркое и красивое в грязное и испорченное.
Я смотрю, как вещи моего мужа умирают в ванне, и плачу. Не от горя. От ярости. От освобождения. Пусть так глупо, но я избавляюсь от того, что у меня в душе. От той любви, которую я ему дарила. От той Кристины, которая верила всему, что оно говорил и от этого становится легче. Спокойней.
Иду на кухню, открываю бутылку вина. Пью прямо из горлышка. Оно кислое, терпкое. Но оно греет, дает силы.
Звонок в дверь. Без единой мысли открываю и замираю.
На пороге стоит.. Катя. Моя лучшая подруга. Бывшая лучшая подруга. Она стоит вместе с Лерой. Держит ее за руку. Эту.. женщину. С её бесстыжими глазами. А рядом её сынишка, жмётся к ногам матери.
— Кристин, — начинает Катя виноватым шепотом, заглядывая мне в глаза. — Мы можем поговорить?
— О чём? — мой голос хриплый от слез и вина.
— Ну.., — она переминается с ноги на ногу. — Ты.. ты же его больше не любишь, я понимаю, гнев, обида.. Но отпусти его. Видишь же, Лере тяжело. Она одна. Ей сложно одной с ребенком на руках. Он часто болеет.