Страница 136 из 160
Глава 79
Приглашение пришло на рассвете — в тот самый час, когда мир за окном еще колеблется между ночными страхами и утренней надеждой, когда даже тени кажутся гуще, а воздух — звенящим от недосказанности. Солнце только начинало разрывать когтями серую вату облаков, заливая шпили Академии жидким, разбавленным золотом, и именно в этот момент реальность треснула. Это был не просто стук в дверь и не церемонное покашливание секретаря. Нет, само мироздание вздрогнуло, когда в центре комнаты, прямо над каменным полом, с оглушительным хлопком сжатого воздуха материализовался свиток.
Рейнар стоял у стрельчатого окна, в одних свободных бриджах, спиной к кровати, и смотрел, как ветер терзает верхушки вековых дубов в парке. Его поза казалась расслабленной, но Элиан, наблюдавшая за ним из-под ресниц, видела катастрофически ясную картину: мышцы на его широкой спине были скручены в тугие жгуты, напоминая перевитые канаты. Он не спал всю ночь. Она знала это, потому что не спала и она сама. Они лежали, обнявшись, не размыкая век, чувствуя, как между ними, подобно третьему сердцу, пульсирует древняя, недавно обретенная магия связи, и гадали: когда же грянет гром?
И вот он грянул. Буквально.
Тяжелый пергамент, больше похожий на кусок выделанной драконьей кожи, с тихим, зловещим шелестом планировал в воздухе, пока Рейнар не поймал его одной рукой. Элиан, еще сонная, но уже встревоженная, села на край огромной, смятой кровати, кутаясь в его мантию — тяжелую, черную, с алым подбоем, которая пахла им: грозой, мускусом и горным вереском. Она смотрела на Рейнара, и ее сердце, только что бившееся ровно, начало проваливаться в какую-то холодную бездну.
Она видела, как напряглись его плечи — не просто напряглись, а закаменели, превратились в монолит. Как побелели костяшки пальцев, сжимающих пергамент. Это был не гнев. Гнев она знала — он был горячим, взрывным, из него летели искры. Это было смертельное спокойствие, ледяное оцепенение хищника перед прыжком. Хуже всего были глаза. Она видела лишь его профиль, четкий, как на чеканной монете, но когда он повернулся к свету, ее обдало жаром пополам с ознобом: в глубине его зрачков медленно разгоралось золото. Не теплое, медовое золото, которое она так любила целовать по утрам, не ласковое свечение истинной пары — а холодное, опасное, спектрально-боевое пламя. Так горит небо перед битвой титанов. Так светится чешуя дракона, когда он готов выжечь целое королевство дотла.
— Они вызывают меня, — сказал он наконец. Голос был тихим, но Элиан услышала в нем далекие раскаты грома. Он не оборачивался, словно боялся, что, взглянув на нее, утратит остатки контроля. — Сегодня. В полдень. В родовой замок. Тон не предполагает возражений.
Она знала этот тон. Тон ультиматумов, которые не обсуждаются.
— Чего они хотят? — Элиан спросила это, хотя ответ уже пульсировал в висках.
— «Обсудить сложившуюся ситуацию». — Рейнар горько усмехнулся, и усмешка эта больше походила на оскал раненого зверя. Он швырнул пергамент на подоконник, и тот вспыхнул сам собой, рассыпаясь пеплом. — Так они это называют. «Ситуация». Будто ты — это стихийное бедствие, которое нужно урегулировать. Будто ты — неоплаченный счет или неудобный сорняк.
— А разве не так? — она попыталась пошутить, обхватив колени руками и стараясь, чтобы голос не дрожал. Мантия упала с одного плеча, обнажая россыпь веснушек и тонкую полоску шрама — память о былых боях. — Я — самое настоящее бедствие. Ты сам говорил, помнишь? Смерч, ураган и конец света в одном флаконе. Бедствие, которое ты призвал на свою голову.
— Элиан. — Он повернулся к ней резко, порывисто, и она наконец увидела его лицо полностью. Боги, как же ей хотелось, чтобы она ошиблась. В его глазах, поверх боевого золота, лежал страх. Это был не тот панический, животный ужас, который заставляет бежать. Это был глубинный, липкий страх, который гнездится под сердцем и гложет его изнутри. Страх не за себя — за нее. — Я должен ехать один. Ты останешься здесь. В Академии ты в безопасности. Здесь тебя защищают стены, вписанные в охранные руны ректором. Здесь сам воздух пропитан заклятиями, которые выжгут любого, кто поднимет на тебя руку. Здесь... тебя защитят.
— И ты, — закончила она фразу за него, поднимаясь с кровати. Босые ноги бесшумно ступали по холодному мрамору. — Сейчас ты скажешь, что главная защита — это ты. А ты в это время будешь там, в этом проклятом замке, один. Против двенадцати древних драконов. Против тех, кто четыре года назад не раздумывая вынес мне смертный приговор, даже не видя меня в глаза.
— Я справлюсь, — отчеканил он с той стальной уверенностью, которая всегда бесила ее в мужчинах. Уверенность, за которой прячут растерянность.
— Я знаю, что справишься. — Она подошла вплотную, запрокинув голову, чтобы видеть его глаза. Ее ладонь легла на его обнаженную грудь — туда, где под горячей, гладкой кожей тяжелым молотом билось сердце. Оно билось неровно, с перебоями. Она чувствовала это сердце каждой клеточкой пальцев, чувствовала, как под ее ладонью что-то отзывается, теплеет, тянется навстречу. — Но я не отпущу тебя одного. Ты можешь рычать, метать молнии и испепелять мебель. Но я пойду с тобой.
— Элиан, это не игра! В Совете сидят монстры. Они старше, чем эта Академия, вместе взятая. Они помнят эпохи, когда ваши предки еще сидели по пещерам, а мы сжигали целые континенты, чтобы почистить чешую. У них нет морали, нет жалости, есть только догмы и чистота крови. Они сломают тебя. Даже не магией — словами, взглядами, аурой! Ты не понимаешь, что такое давление вечности! — Его голос сорвался на хрип, и в этом хрипе было больше чувств, чем в тысячах сонетов. Он почти умолял.
— Нет. — Она покачала головой, и ее алые волосы, рассыпавшиеся по плечам, поймали утренний свет, вспыхнув, как жидкое пламя, как стяг над полем боя. — Ты обещал мне. Там, на арене, когда решалась наша судьба, когда я стояла против всего твоего мира, ты опустился на колени передо мной и поклялся. Ты поклялся, что больше никогда не будешь решать за меня. Что я не фарфоровая кукла, которую можно спрятать в шкаф, когда приходят гости. Так что не нарушай обещание в первый же день, Рейнар Огненных Крыльев. Иначе грош цена твоей клятве.