Страница 126 из 160
Глава 74
Пламя портала ещё не успело погаснуть, рассыпавшись за их спинами снопом золотых и серебряных искр, а Элиан уже чувствовала, как земля уходит из-под ног — и дело было вовсе не в магии перехода, которую она ненавидела всей душой. Нет, мир перевернулся раньше, там, на арене, под рёв трибун и ошалевшие взгляды сотен зрителей. Она всё ещё видела перед собой эту картину, впечатавшуюся в память, как клеймо: Рейнар Огненные Крылья, Верховный магистр, грозный дракон, который одним движением брови мог заставить трепетать Совет старейшин, стоял посреди арены, и его голос — низкий, рокочущий, пробирающий до самых костей — разносился над притихшим стадионом. Он объявил её своей истинной парой. Не попросил, не предложил, не оставил пространства для манёвра. Он поставил точку в их четырёхлетней войне одним-единственным заявлением, и это заявление прозвучало, как удар грома среди ясного неба.
Её до сих пор потряхивало.
Элиан с трудом заставила лёгкие втянуть воздух, когда пространство вокруг них перестало вращаться, а желудок вернулся на своё законное место. Она пошатнулась, теряя равновесие на ослабевших ногах — порталы всегда выматывали её, выпивали силы, оставляя после себя мерзкое послевкусие тошноты и головокружение, — но Рейнар подхватил её раньше, чем она успела даже подумать о падении. Его рука, горячая, как печной заслон, крепко обхватила её талию, притягивая к твёрдому, как скала, боку, и этот жар мгновенно разогнал холодок, пробежавший по позвоночнику от перехода. Озон, драконья магия, запах грозы и дыма — всё смешалось в один густой, пьянящий коктейль, который она узнала бы из тысячи. Его запах. Запах, который преследовал её четыре года, являлся во снах, мерещился в толпе, заставлял сердце сжиматься от тоски.
Она огляделась, всё ещё чувствуя, как дрожат колени, и узнала кабинет. Тот самый кабинет.
Высокие стрельчатые окна уходили в темноту ночного неба, где далёкие звёзды казались равнодушными свидетелями всего, что здесь происходило. В камине догорали угли — последние, умирающие всполохи оранжевого пламени бросали дрожащие тени на стены, заставленные книгами от пола до потолка, на массивный дубовый стол, на кресло с высокой спинкой, которое она помнила до последней царапины. Здесь ничего не изменилось. Всё тот же запах старой бумаги и воска, всё те же фолианты в кожаных переплётах, всё тот же гобелен с драконом над каминной полкой. Но теперь всё было иначе. Сам воздух, казалось, наэлектризовался и сгустился, как перед грозой. Здесь, в этом кабинете, они впервые встретились после четырёх лет разлуки. Здесь он сказал ей, что она — слабое звено, и каждое слово тогда вонзилось в неё, как отравленный клинок. Здесь она швырнула ему в лицо свои документы, дрожа от ярости и обиды, и поклялась, что ни за что не уйдёт. И здесь же, несколькими днями позже, он впервые назвал её по имени — не «адептка», не «целительница», а «Элиан», — и признался, что пытался забыть её, выжечь из памяти, вырвать из сердца, но не смог.
Теперь всё изменилось.
Рейнар отпустил её талию не сразу. Его пальцы задержались на изгибе её бедра, словно он боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, окажется миражом. А когда он всё-таки отступил на шаг, Элиан заметила, как тяжело он дышит — будто пробежал не один десяток миль, хотя на самом деле они просто стояли посреди комнаты. Его лицо в дрожащем свете камина казалось вырезанным из тёплого, живого камня: резкие, аристократические черты, высокие скулы, на которых от переизбытка эмоций начала проступать чешуя — тонкая, золотистая, переливающаяся в полутьме, — и глаза. Его глаза горели. Не просто светились, не просто сияли — они пылали расплавленным золотом, и в этом пламени было всё: четыре года боли, четыре года тоски, четыре года сдерживаемой страсти, которая теперь вырвалась на свободу и грозила сжечь всё дотла.
Он смотрел на неё так, будто видел впервые в жизни. Или — будто видел после бесконечно долгой разлуки и всё ещё не мог поверить, что она здесь, живая, настоящая, стоит перед ним в разорванном после турнира платье, с растрёпанными алыми волосами, с искусанными от волнения губами, с глазами, которые метали молнии не хуже, чем у истинного дракона.
— Ты хоть понимаешь... — начал он, и его голос прозвучал так низко, так хрипло, что у неё мурашки побежали по коже от затылка до самых пяток. — Ты хоть отдалённо, хоть на долю секунды, хоть краем сознания понимаешь, как долго я хотел это сделать?
Слова застряли у неё в горле. Не потому, что она не знала, что ответить — она знала, слишком хорошо знала, — а потому, что все ответы вдруг показались мелкими, ничтожными, недостойными этого момента. Она просто стояла и смотрела, как он медленно, невероятно медленно, словно боялся спугнуть, поднимает руку. Его пальцы коснулись её лица — сначала легко, едва ощутимо, будто крыло бабочки. Он убрал прядь алых волос, упавшую ей на глаза, и заправил её за ухо. Простое движение. Почти будничное. Но в том, как дрожали его пальцы, в том, как замерло его дыхание, в том, как расширились его зрачки, было столько нежности, столько благоговения, столько с трудом сдерживаемой страсти, что Элиан почувствовала, как к глазам подступают слёзы.
— Четыре года, — продолжал он, и его ладонь легла на её щёку, тёплая, шершавая, надёжная. Он не убирал руку, и она не хотела, чтобы он убирал. — Четыре долгих, проклятых, пустых года я представлял этот момент. Я представлял его тысячу раз — и ни разу не осмеливался поверить, что он наступит. Как ты стоишь передо мной. Как я могу просто протянуть руку и коснуться тебя. Просто коснуться, Элиан. Без страха. Без оглядки. Без мыслей о том, что кто-то увидит, донесёт, использует против нас. — Его голос дрогнул, и она увидела, как напряглись желваки на его скулах, как чешуя проступила ярче, выдавая его волнение с головой. — Четыре года я боялся. Каждый день. Каждую минуту. Я боялся, что кто-то узнает, что ты для меня значишь, и тебя убьют из-за меня. Из-за моего проклятого Рода, из-за моей драконьей крови, из-за того, что я посмел полюбить человека.
— Рейнар... — прошептала она, но он покачал головой, и его глаза вспыхнули ярче.